Ulybyshev and Pushkin on the "bad synthesis of civilizations" ("Asiopa" in the light of the "Green Lamp", 1819-1820)
Table of contents
Share
Metrics
Ulybyshev and Pushkin on the "bad synthesis of civilizations" ("Asiopa" in the light of the "Green Lamp", 1819-1820)
Annotation
PII
S258770110013057-4-1
DOI
10.18254/S258770110013057-4
Publication type
Article
Status
Published
Authors
Alexey Kara-Murza 
Occupation: Chief Scientist, Professor, Head of the Department of the Philosophy of Russian History
Affiliation: Institute of Philosophy of RAS
Address: Moscow, Russian Federation, 109240, 12/1, Goncharnaya Str.
Edition
Abstract

The article examines the origins of the concept of Asiopa, which has become famous in the Russian culture as a "negative twin" of the idea of Eurasia. The term "Asiopa" itself was invented by the Russian liberal Europeanist Pyotr Milyukov, who repeatedly used it in the 1920s – 1930s in the emigre polemic with the Eurasians. The author of the article believes that "Asiopa" is only a late terminological marker of the historiosophical concept of "bad synthesis of civilizations", which dates back to the "Alexander era" and is a consequence of the collapse of the progressive illusions of the Russian educated class in connection with the counter-reforms of the late Alexander I and the growth of the so called "Arakcheevism" ... Early Decembrist circles - in particular, the literary and theatrical society "Green Lamp" (1819-1820) became an important source of ideas of "bad synthesis". Its intellectual leader was the diplomat, journalist and art critic Alexander Dmitrievich Ulybyshev (1794-1858), and an active member was the young writer Alexander Sergeevich Pushkin (1799-1837), who remained faithful to the traditions of “laughter culture” and intellectual quests of the "Green lamp" throughout his life. 

Keywords
"Green Lamp", Ulybyshev, Pushkin, Russia, "Aziopa", civilization, culture, philosophy of Russian history, identity
Received
15.12.2020
Date of publication
31.12.2020
Number of purchasers
2
Views
70
Readers community rating
0.0 (0 votes)
Cite Download pdf

To download PDF you should sign in

1

У нас чужая голова,

А убежденья сердца хрупки...

Мы  европейские слова

И азиатские поступки.

(Николай Щербина)

 

Горит на небе новая звезда,

Её зажгли, конечно, хулиганы…

(Валентин Гафт)

2 Русские размышления над феноменом «дурного синтеза цивилизаций» породили немало удачных формул: «поп во фраке» (Гоголь); «Чингис-хан с пушками Круппа» (Герцен); «Православный царь в мундире гвардейского офицера» (Федотов) и т.д.1 Наиболее емкую в этом смысле формулировку предложил в 1920-х гг. либерал-европеист П.Н. Милюков, придумавший, согласно мемуарным зарисовкам Г. Адамовича, термин «Азиопа» (как негативного, зеркального двойника «Евразии»), который он в 1920–1930-х гг. с успехом использовал в своих эмигрантских дебатах с евразийцами2.
1. Кара-Мурза А.А. Между «градом Китежем» и «городом Глуповым» // Коллаж, 1997. С. 33–54.

2. Кара-Мурза А.А. Между Евразией и Азиопой. М.: Аргус, 1995. – 40 с.
3 Корни идеи «дурного синтеза», терминологическим увенчанием которой стал «перл» Милюкова, уходят в историю русского самопознания. Они, например, прослеживаются в острословии обряженных в красные фригийские колпаки участников шумных застолий дружеского общества «Зеленая лампа» (1819–1820), которое вошло в историю нашей культуры уже тем, что отшлифовало интеллектуально-поэтический дар юного А.С. Пушкина.
4 Свое название Общество (девиз которого: «Свет и надежда!») получило от зелёного абажура над круглым столом заседаний в отцовской квартире Никиты Всеволожского между площадью Каменного театра (теперь Театральная) и Екатерингофским проспектом (ныне Римского-Корсакова).
5 В русской историографии давно обсуждается вопрос, была ли «Зеленая лампа» лишь «оргиастическим» объединением праздной молодежи (этой точки зрения придерживались П.И. Бартенев, П.В. Анненков, В.В. Вересаев, Л.П. Гроссман, В.В. Сиповский), или же её правильнее считать «побочной управой», ассоциированной (через некоторых своих членов – С.П. Трубецкого, Ф.Н. Глинку, Я.Н. Толстого) с «коренным» «Союзом благоденствия» (так считали П.Е. Щеголев, Б.Л. Модзалевский, Б.В. Томашевский, Н.Л. Бродский)?3
3. См. об этом: Щеголев П.Е. «Зелёная лампа» // Пушкин и его современники: Материалы и исследования. СПб., 1908, вып. 7. С. 19–50.
6 Думается, права нижегородский литературовед В.Ю. Белоногова: «Складывается впечатление, что спор о характере заседаний “Лампы” во многом надуман и вызван скорее уже социологизированными крайностями самого советского литературоведения. По большому счету, четкой грани между веселым застольем и политическими разговорами попросту не существовало»4.
4. Белоногова В.Ю. Пушкин и Улыбышев: к вопросу о «литературных отношениях» // Болдинские чтения 2015. Сб. трудов Международной конференции Нижегородского гос. ун-та им. Н.И. Лобачевского, 2015. С. 231–239; См. также: Белоногова В.Ю. Отблеск «Зеленой лампы» в десятой главе «Евгения Онегина» // Вестник Нижегородского университета им. Н.И. Лобачевского. Сер.: Литературоведение, 2013, № 4 (2). С. 26–30.
7 Что, кроме театра и актрис, могло волновать в конце 1810-х гг. столичных молодых людей, в основном офицеров, собиравшихся под «Зеленой лампой» у молодого богача Всеволожского после очередного спектакля? Это, конечно, судьба России, которая еще недавно – во время триумфа над Наполеоном – представлялась такой радужной, но теперь, с каждым месяцем, виделась всё более туманной. Центральной проблемой, по сути конституировавшей феномен декабризма, стало соотношение «русского» и «польского» вопросов5.
5. См.: Жукова О.А. К интеллектуальной истории русского европеизма // Философские науки, 2014, № 1. С. 103–115; Жукова О.А. Субкультура власти и социальный порядок в России: реформаторский опыт М.М. Сперанского // Полис. Политические исследования, 2013, № 2. С. 179–188.
8 Хорошо известно, что император Александр I, сразу после окончания войны с Наполеоном, амнистировал польских офицеров и солдат, воевавших у Бонапарта против России. В 1814 г. польское войско вернулось домой из Франции. 17 (29) ноября 1815 г. Александр I даровал полякам статус суверенного Царства (Королевства) Польского с собственной Конституцией, сохранявшей наследие Речи Посполитой, которые нашли свое выражение в названиях государственных учреждений, в организации Сейма, в коллегиальной системе государственных органов, в выборности администрации и судей.
9 15 (27) марта 1818 г., выступая на открытии польского Сейма, собранного в соответствии с дарованной Конституцией, император произнес слова, не только внимательно выслушанные поляками, но и гулко отозвавшиеся в России. «Народ, который вы представлять призваны, наслаждается, наконец, собственным бытием, обеспеченным созревшими уже и временем освященными установлениями»6, – сказал тогда Александр.
6. Величайшие речи русской истории. От Петра Первого до Владимира Путина. М.: Алисторус, 2014. С. 18.
10 А как же Россия? Что будет с ее «собственным бытием» и ее новыми установлениями? Император в польском Сейме сказал об этом крайне обтекаемо, вскользь упомянув, что польская конституция – лишь первый пример «законно-свободных учреждений, бывших непрестанно предметом Моих помышлений, и которых спасительное влияние надеюсь Я, при помощи Божией, распространить и на все страны, Провидением попечению Моему вверенные»7. Таким образом, подытожил царь, Польша дала ему «средство явить Моему Отечеству то, что Я уже с давних лет ему приготовляю, и чем оно воспользуется, когда начала столь важного дела достигнут надлежащей зрелости»8.
7. Там же.

8. Там же.
11 События показали, однако, что император не торопился выполнять свои обещания. Осенью 1818 г. в немецком Аахене состоялся конгресс «Священного союза» – объединения России, Австрии и Пруссии, который многими в Европе был тут же окрещен «союзом королей против народов». Разочарование в «Александре Благословенном» и тревога за судьбу Отечества охватила широкие круги образованной молодежи обеих российских столиц.
12 Одним из интеллектуальных лидеров петербургской «Зеленой лампы» был дипломат, журналист, художественный критик Александр Дмитриевич Улыбышев (1794–1858), чьи историко-публицистические доклады на заседаниях «Лампы» сразу становились программными credo всего объединения.
13 В этой статье нас будут интересовать три выступления Улыбышева на заседаниях «Лампы» – виртуозных по форме и глубоких по содержанию (их тексты на французском языке были найдены в архивах кружка). Это – «Разговор Бонапарта и английского путешественника» («Conversation entre Bonaparte et un voyageur anglais»), «Письмо другу в Германию о петербургских обществах» («Lettre à un ami d’Allemagne sur les sociétés de Pétersbourg») и антиутопия «Сон» («Un rêve»).
14 17 апреля 1819 г., на третьем заседании «Зеленой лампы» в квартире Н.В. Всеволожского, Улыбышев зачитал свой «Разговор Бонапарта с английским путешественником». Вымышленная история (посетивший якобы остров Св. Елены английский путешественник беседует с Наполеоном на политические темы) подтвердила репутацию Улыбышева как опытного дипломата, прекрасно ориентирующегося в хитросплетениях посленаполеоновской европейской политики.
15 Большой знаток «пушкинского круга» Б.В. Томашевский, исследовавший «Разговор» непосредственно в архиве, пишет: «В действительности автора не интересует ни психология Бонапарта, ни мнения англичан. Из уст подставных персонажей он дает свою оценку политического положения Европы… Сам Наполеон представлен в несколько идеализованном освещении. Он нисколько не похож на тот образ, который фигурировал в публицистике периода войны. Объясняется это тем, что политика Священного союза оказалась значительно реакционнее наполеоновской… Подобное изменение в оценке Наполеона позднее мы видим и в лирике Пушкина. Традиционный образ злодея, какой мы встречаем в “Наполеоне на Эльбе” и в “Вольности”, в 1819 г. становится уже анахронизмом»9.
9. Томашевский Б.В. Пушкин. Книга первая (1813–1824). М.–Л.: изд-во АН СССР, 1956. С. 228.
16 Во всем тексте «Разговора» сквозит разочарование тем, что лозунги «свободы народов», провозглашенные в ходе антинаполеновских войн, остались невыполненными. Когда в диалоге с «английским путешественником» Бонапарт говорит об «умственном солнце, подымающемся над горизонтом», его гость отвечает: «Пробуждение свободы во всех сердцах, великолепные обещания наших государей были для нас зарей, предвещавшей прекрасный день, но многочисленные тучи, появившиеся на политическом горизонте, мешают нам до сих пор видеть появление этого солнца»10.
10. Там же.
17 Подробный обзор политических изменений в послевоенной Европе (принятие конституций в Баварии и Бадене весной-летом 1818 г., борьба испанцев против короля Фердинанда и поддерживающей его инквизиции и т.д.) явился для Улыбышева лишь прологом к анализу внешней политики русского императора и инициированного им «Священного союза».
18 Анализ политической сущности этого «Союза» дается в «Разговоре» от имени Бонапарта. Отмечая, что события поставили императора Александра на первое место среди монархов Европы, Наполеон делает вывод, что у царя было два пути, чтобы укрепить свое положение: или завоевания, или овладение общественным мнением. Крушение самого Бонапарта показало опасность первого пути. Александр выбрал второй – отсюда поиски популярности и попытки придать своей политике ореол великодушия и благородства: «Мысль поставить начала веры в основу политики и таким образом осуществить химеру вечного мира поразила его воображение»11.
11. Там же.
19 Однако неопределенность принципов «Священного союза» позволяет по-разному трактовать цели и действия императора Александра. Подхватив мысль Бонапарта, «английский путешественник» рассуждает о русском царе: «Одни думали, что он пускает пыль в глаза, другие рассматривали Священный союз как христианский союз против неверных, что-то вроде крестового похода 19-го века; некоторые полагали, что это лига монархов против своих народов».12 «Путешественник» предполагает, что увлекшись мистицизмом, император собирается «провозгласить себя нового рода папой», располагающим армией в «восемьсот тысяч апостолов»13.
12. Там же. С. 229.

13. Там же.
20 Следующая статья Улыбышева, представленная на заседании «Зеленой лампы», – «Письмо другу в Германию о петербургских обществах»14 (сам автор до 16 лет жил с отцом-дипломатом в Саксонии). Статья открывается следующей «декларацией о намерениях»: «Мой дорогой друг! Вы спрашиваете у меня некоторые подробности о петербургском обществе. Я удовлетворю вас с тем большим удовольствием, что лишен всякого авторского самолюбия и правдивость – единственное достоинство, на которое я претендую»15.
14. Улыбышев А.Д. Письмо другу в Германию о петербургских обществах // Избранные социально-политические и философские произведения декабристов. М., 1951, т. 1. С. 279–285.

15. Там же. С. 279.
21 Давая общую оценку «петербургскому обществу», автор «письма» сразу формулирует свою главную идею: «Посещая свет в этой столице, хотя бы совсем немного, можно заметить, что большой раскол существует тут в высшем классе общества (курсив мой. – А.К.). Первые, которых можно назвать правоверными (погасильцами), – сторонники древних обычаев, деспотического правления и фанатизма, а вторые – еретики, защитники иноземных нравов и пионеры либеральных идей. Эти две партии находятся всегда в своего рода войне, – кажется, что видишь духа мрака в схватке с гением света; из этой-то борьбы происходят умственные и нравственные сумерки, которые покрывают еще нашу бедную родину»16.
16. Там же. С. 279–280.
22 Итак, борьба еретиков с погасильцами (антоним просветителейА.К.) – вот он, улыбышевский прототип Азиопы! «Сумеречность» русской жизни, согласно Улыбышеву, порождается и постоянно поддерживается борьбой двух фантасмагорических начал – «духа мрака» и «гения света». Трудно представить себе, какой хохот раздавался в квартире Всеволожских на том заседании «Лампы», большинство членов которой составляли офицеры-театралы.
23 Улыбышев продолжает свое «письмо», с видимым удовольствием конкретизируя существо конфликтующих партий правоверных и еретиков (или, как их еще называет автор, скифов и европейцев). Он начинает с «правоверных»: «Их партия более многочисленна в провинциях, где они, как совы, кричат одни среди ночи, которая все более и более сгущается по мере удаления их жилища от столицы; но здесь (в Петербурге. – А.К.), к счастию, с каждым днем их делается меньше, и часто в доме, где отец принадлежит к царствованию Ивана Васильевича, дети живут в веке Александра»17.
17. Там же. С. 280.
24 «Этих, так называемых патриотов, – продолжает Улыбышев, – можно узнать по некоторой грубоватости манер и дерзкой привычке говорить “ты” всем, на кого они смотрят, как на низших. Они говорят почти исключительно по-русски, и если им случается иногда произнести несколько французских слов, то, я думаю, они это делают из хитрости, потому что, надо признать, в их устах этот язык становится самым отвратительным жаргоном, какой только можно услышать»18.
18. Там же.
25 Далее, из слов рассказчика следует, что одним из ревностных поборников «партии погасителей», или «скифо-росской», еще недавно был его родственник, друг отца, ныне покойный «сенатор К.». «Поступив в Сенат в звании кописта и с имением в 40 душ крестьян, он через полвека достиг чина действительного тайного советника и обладания состоянием в 8 000 душ», – несколько утрирует Улыбышев способ сделать в столице «скифо-росскую» карьеру19.
19. Там же.
26 Автор «письма» был представлен влиятельному родственнику: «Я вошел в гостиную, где нашел старика в халате, сидящего на диване… Несколько человек держались в почтительных позах… После я узнал, что они принадлежали к классу тех неутомимых паразитов, которые заодно с хорошим обедом охотно переваривают презрение и всевозможные унижения. Эта многочисленная в Петербурге порода заменила тут шутов, которые совсем вышли из моды и встречаются только в Москве. Я нахожу, что эта замена ничего не дала»20.
20. Там же. С. 281.
27 За обедом, к которому подъехали несколько друзей сенатора К., состоялся разговор («всецело направляемый хозяином дома»), который касался «крайностей модного воспитания, извращения национальных обычаев, происшедшего от мании путешествовать и несчастного пристрастия русских к французам, все знание которых, говорили, заключается в пируэтах, а здравый смысл – в каламбурах»21. «Все же я заметил, – добавляет Улыбышев, – что эта ненависть к иностранцам не распространялась на их вина; поблизости от хозяина дома я увидел две или три бутылки французского вина, и те, кто более всего поносили эту страну, пили также более всего, как бы для того, чтобы дать удовлетворение за нанесенную обиду»22.
21. Там же.

22. Там же. С. 282.
28 Однако, – продолжает Улыбышев, – «перейдем к изучению европейского общества»: «Нам стоит сделать всего один шаг, чтобы перенестись из XV в XIX век»23. И далее автор, столь же иронически-беспощадно, описывает партию европейцев, которая, на первый взгляд, приятно отличается от «скифо-росской».
23. Там же. С. 283.
29 Действительно: «Нет ничего разительнее контраста французского изящества и гиперборейской грубости, социального равенства, которое отдает предпочтение только уму или любезности, и этого рабского отличия по чинам, – позорящим отметкам деспотизма. Можно подумать, что находишься в Париже, когда войдешь в один из этих роскошных домов, которые стряхнули с себя иго древних предрассудков. Вкус и великолепие обстановки, костюмы, манеры и самый разговор – все создает иллюзию, похожую на очарование…»24
24. Там же.
30 Увы, «после второго или третьего посещения она [иллюзия] понемногу рассеивается»: «Некоторая холодность, сухость разговора, которая находит выход только в карточной игре или в гастрономических увеселениях, старание, которое мужчины и женщины прилагают к тому, чтобы держаться порознь, и неловкость в поддержании начатого с дамою разговора вскоре предупреждают вас, что вы не во Франции и что копия всегда далека от оригинала»25.
25. Там же.
31 Вообще, А.Д. Улыбышев, прекрасно знавший реальную Западную Европу и владевший французским языком в совершенстве (в те годы он редактировал франкоязычную газету «Le Conservateur impertial»), не мог согласиться с распространенным мнением о якобы «сходстве характеров» настоящих французов и «культурных русских». «Мы имеем глупость, – писал он, – гордиться тем, что нас называют французами Севера. Мне кажется, что нет ничего менее подходящего, чем это наименование»26.
26. Там же.
32 Само выражение «французы Севера» Улыбышев считал полным нонсенсом: «Как же, в самом деле, влияние климата и образа правления, которые одни могут наложить на характер народа печать национальности, могли придать одинаковые черты двум народам, совершенно противоположным в этих обоих отношениях?»27.
27. Там же.
33 «Мы, правда, – продолжает Улыбышев, – подражаем французам более всякого другого народа и гораздо более того, чем это бы следовало; но самое это подражание, никогда не шедшее, несмотря на все наши старания, дальше самой поверхностной формы, не должно ли доказать нам, сколь мало мы похожи на наши образцы. Не являемся ли мы для них тем же, чем восковые фигуры для людей, которых они изображают? Они имеют те же черты, тот же рост, те же платья, но им недостает жизни и движения. Так же и мы можем присвоить себе моды, смешные и дурные стороны французов, но чего никогда не будет нам дано – это их живость, гений их воображения и главным образом та общительность, которою они отличаются. Источник их обычаев и мод надо искать в их национальных качествах»28.
28. Там же. С. 283–284.
34 Улыбышев видит глубинное различие между «оригинальностью» и «подражательностью»: «Всё то, что оригинально, нравится, привлекает и вызывает подражание; но, к несчастью, это последнее всё портит и делает приторным. Вот почему французские манеры, которые так очаровывают иностранца, кажутся холодными и неуместными в Петербурге. Сразу же можно усмотреть, что они – только условная маска, ни на чём не основаны и создают режущий диссонанс с истинным национальным характером…»29.
29. Там же. С. 284.
35 Разговор о том, что я в своих работах называю «дурным синтезом культур», был продолжен Улыбышевым еще в одном произведении, сохранившемся в бумагах «Зеленой лампы», – в утопии «Сон» (она помечена, как читанная на 13-м заседании Общества, т.е. примерно, в ноябре–декабре 1819 г.)
36 Герой рассказа чудесным образом переносится на 300 лет вперед, в Петербург будущего и, разумеется, не узнает его: «На каждом шагу новые общественные здания привлекали мои взоры, а старые, казалось, были использованы в целях, до странности непохожих на их первоначальное назначение. На фасаде Михайловского замка я прочел большими золотыми буквами: “Дворец Государственного Собрания”. Общественные школы, академии, библиотеки всех видов занимали место бесчисленных казарм, которыми был переполнен город»30.
30. Улыбышев А.Д. Сон // Избранные социально-политические и философские произведения декабристов. М., 1951, т. 1. С. 286.
37 «Проходя перед Аничкиным дворцом, – продолжает путешественник в будущее, – я увидел сквозь большие стеклянные окна массу прекрасных памятников из мрамора и бронзы. Мне сообщили, что это русский Пантеон, т.е. собрание статуй и бюстов людей, прославившихся своими талантами или заслугами перед отечеством. Я тщетно искал изображений теперешнего владельца этого дворца (им в 1819 г. был великий князь Николай Павлович, будущий император. – А.К.31.
31. Там же.
38 Любимая тема знатока театра Улыбышева – особенности национальных одежд: «Проходя по городу, я был поражен костюмами жителей. Они соединяли европейское изящество с азиатским величием, и при внимательном рассмотрении я узнал русский кафтан с некоторыми изменениями»32. Это – одна из излюбленных мыслей автора: то, что на первый взгляд кажется сочетанием «европейскости» и «азиатскости», – на поверку оказывается просто «русскостью» – самобытной и оригинальной. (О том же Улыбышев коротко писал и раньше, в «Письме другу в Германию»: «Я удовольствуюсь тут замечанием, что костюм, который более всего нравится в России даже иностранцам, – это костюм национальный, что нет ничего грациознее русской женщины»33).
32. Там же. С. 290.

33. Улыбышев А.Д. Письмо другу в Германию. С. 283.
39 В этом месте улыбышевского «Сна» происходит любопытный разговор героя и одного из граждан «города будущего», который вызвался ему в провожатые. Герой спрашивает: «Мне кажется, Петр Великий велел высшему классу русского общества носить немецкое платье, – с каких пор вы его сняли?»34 На что «провожатый» отвечает: «С тех пор, как мы стали нацией, с тех пор, как, перестав быть рабами, мы более не носим ливреи господина. Петр Великий, несмотря на исключительные таланты, обладал скорее гением подражательным, чем творческим. Заставляя варварский народ принять костюм и нравы иностранцев, он в короткое время дал ему видимость цивилизации. Но эта скороспелая цивилизация была так же далека от истинной, как эфемерное тепличное растение от древнего дуба, взращенного воздухом, солнцем и долгими годами, как оплот против грозы и памятник вечности»35.
34. Улыбышев А.Д. Сон. С. 291.

35. Там же.
40 И далее «Провожатый» развивает мысль о глубинной порочности петровской «модернизации»: «Петр слишком был влюблен в свою славу, чтобы быть всецело патриотом. Он при жизни хотел насладиться развитием, которое могло быть только плодом столетий… Толчок, данный этим властителем, надолго задержал у нас истинные успехи цивилизации. Наши опыты в изящных искусствах, скопированные с произведений иностранцев, сохранили между ними и нами в течение двух веков ту разницу, которая отделяет человека от обезьяны… Нашу литературу, как и наши учреждения, можно сравнить с плодом, зеленым с одной стороны и сгнившим с другой. К счастью, мы заметили наше заблуждение»36.
36. Улыбышев А.Д. Сон. С. 291.
41 Итак, «плод, зеленый, с одной стороны и сгнивший с другой» – это еще одно улыбышевское определение «Азиопы», которое я неизменно включаю во все свои антологии37. Определение России Розановым: «дитя-старик» – явная перелицовка улыбышевского прототипа.
37. См. напр.: Кара-Мурза А.А. Новое варварство как проблема российской цивилизации. М.: ИФ РАН, 1995; он же. Между Евразией и Азиопой. М., 1995.
42 В конце рассказа «Сон» герой, вместе со своим провожатым, доходят до Дворцовой площади: «Вместо двуглавого орла с молниями в когтях я увидел феникса, парящего в облаках и держащего в клюве венец из оливковых ветвей и бессмертника. – Как видите, мы изменили герб империи, – сказал мне мой спутник. – Две головы орла, которые обозначали деспотизм и суеверие, были отрублены и из пролившейся крови вышел феникс свободы и истинной веры»38.
38. Улыбышев А.Д. Сон. С. 292.
43 Самая концовка улыбышевской утопии гениальна в своей простоте: «Я собирался перейти мост, как внезапно меня разбудили звуки рожка и барабана и вопли пьяного мужика, которого тащили в участок. Я подумал, что исполнение моего сна еще далеко...»39
39. Там же.
44 …Здесь на авансцену нашего рассказа должен выйти еще один участник «Зеленой лампы» – совсем молодой, начинающий поэт Александр Сергеевич Пушкин (1799–1837), неизменный участник застолий в квартире Всеволожского.40 Среди прочих юношеских виршей, истинную славу в молодежных радикальных кругах Пушкину принес «ноэль» (рождественская притча) «Ура! в Россию скачет кочующий деспот!», написанный, по-видимому, в конце ноября 1818 г., по случаю возвращения императора Александра с аахенского Конгресса «Священного союза» (царь прибыл в Царское село 22 декабря).
40. Кара-Мурза А.А. «Всемирная отзывчивость» или «русский европеизм»? (Владимир Вейдле о творчестве Пушкина) // Полилог , 2018, т. 2, № 1. С. 1.
45 Стихотворение было написано в традиционной во Франции форме сатирических рождественских куплетов-ноэлей (от Noël – Рождество). Куплеты эти, осмеивающие чаще всего государственных сановников и их деятельность за истекший год, непременно облекались в евангельский рассказ о рождении Христа.
46

Ура! в Россию скачет

Кочующий деспо́т.

Спаситель горько плачет,

За ним и весь народ.

Мария в хлопотах Спасителя стращает:

«Не плачь, дитя, не плачь, суда́рь:

Вот бука, бука — русский царь!»

Царь входит и вещает:

«Узнай, народ российский,

Что знает целый мир:

И прусский и австрийский

Я сшил себе мундир.

О радуйся, народ: я сыт, здоров и тучен;

Меня газетчик прославлял;

Я пил, и ел, и обещал —

И делом не замучен.

Послушайте в прибавку,

Что сделаю потом:

Лаврову дам отставку,

А Соца — в желтый дом;

Закон постановлю на место вам Горголи,

И людям я права людей,

По царской милости моей,

Отдам из доброй воли».

47

От радости в постеле

Запрыгало дитя:

«Неужто в самом деле?

Неужто не шутя?»

А мать ему: «Бай-бай! закрой свои ты глазки;

Пора уснуть уж наконец,

Послушавши, как царь-отец

Рассказывает сказки»41.

41. Пушкин А.С. Стихотворения, 1814–1822 // Пушкин А.С. Собр. соч. в 10 тт. М.: Гос. изд.-во худ. лит-ры, 1959, т. 1. С. 61–62.
48 В «Ноэле» Пушкина присутствуют имена ненавистных в культурных кругах цензора Лаврова, чиновника Соца и петербургского обер-полицмейстера Горголи. Но главная фигура – сам император – «Бука – русский царь» (этим именем на Руси пугали детей42), беспощадно высмеянный «стихотворцем-мальчишкой».
42. Головин В.В. К проблеме комментария пушкинского ноэля «Сказки. Noël» («Ура! В Россию скачет…») // Вестник Санкт-Петербургского ун-та культуры и искусств, 2010, декабрь. C. 130–134.
49 Существуют свидетельства, что Пушкин многократно исполнял «на бис» своего «кочующего деспо́та» (вот оно – воплощение Азиопы!) во время ночных пирушек «Зеленой лампы». И, уже став полноправным членом объединения, он напишет в 1819 г. еще одно сочинение «на тему» – стихотворение «Уединение»:
50

Блажен, кто в отдаленной сени,

Вдали взыскательных невежд,

Дни делит меж трудов и лени,

Воспоминаний и надежд;

Кому судьба друзей послала,

Кто скрыт, по милости творца,

От усыпителя глупца,

От пробудителя нахала43.

43. Пушкин А.С. Стихотворения, 1814–1822. С. 84.
51 Это стихотворение двадцатилетнего поэта является одним из ранних образцов удивительного переводческого таланта Пушкина. Оппозиция: нахалы-пробудители против глупцов-усыпителей (сравни у Улыбышева: еретики против погасильцев) является точной передачей мысли из стихотворения поэта и драматурга эпохи Французской революции и Первой империи Антуана-Венсана Арно  (Antoine Vincent Arnault) «К уединенной хижине» («Pour une cabane isolée») (1794):
52

Trop heureux, dans la solitude,

Qui peut partager son loisir

Entre la paresse et l'étude,

L'espérance et le souvenir ;

Qui, les yeux ouverts, y sommeille,

Et surtout en ferme l'abord

A l'ennuyeux qui nous endort,

A l'importun qui nous réveille!

53 Согласно авторитетному мнению Ю.Г. Оксмана, публицистические стихи А.С. Пушкина, созданные им в период членства в «Зеленой Лампе», были написаны «под несомненным идеологическим воздействием, а может быть, и по прямому заданию руководящих членов Союза Благоденствия»44.
44. Оксман Ю.Г. Агитационная песня «Царь наш – немец русский» // Литературное наследство, т. 59, 1954. С. 69–84.
54 Но, возможно, следует прислушаться к более умеренному мнению не менее авторитетного П.Е. Щеголева: «Союз Благоденствия задавал тон, сообщал окраску собраниям „Зеленой Лампы“. Пушкин не был членом „Союза Благоденствия“, не принадлежал ни к одному тайному обществу, но и он в кружке „Зеленой Лампы“ испытал на себе организующее влияние тайного общества»45.
45. Щеголев П.Е. «Зелёная лампа» // Пушкин и его современники: Материалы и исследования. СПб., 1908, вып. 7. С. 19–50.
55 Как бы там ни было, именно к 1819–1820 гг. у Пушкина (как и у Улыбышева) обозначились некоторые представления об особенностях цивилизационного развития России, одной из которых является постоянно подстерегающая страну опасность, которую я в своих историко-теоретических работах называю «дурным синтезом» или «новым варварством»46.
46. См.: Кара-Мурза А.А. Новое варварство как проблема российской цивилизации; Кара-Мурза А.А. Между «империей» и «смутой» // Полис. Политические исследования, 1995, № 1. С. 96–97; Кара-Мурза А.А. Поэма «Медный всадник» А.С. Пушкина: политико-философские проекции // Философский журнал, 2018, т. 9, № 1. С. 54–65.

References

1. Belonogova V.YU. Otblesk «Zelenoj lampy» v desyatoj glave «Evgeniya Onegina» // Vestnik Nizhegorodskogo universiteta im. N.I. Lobachevskogo. Ser.: Literaturovedenie, 2013, № 4 (2). S. 26–30.

2. Belonogova V.YU. Pushkin i Ulybyshev: k voprosu o «literaturnyh otnosheniyah» // Boldinskie chteniya 2015. Sb. trudov Mezhdunarodnoj konferencii Nizhegorodskogo gos. un-ta im. N.I. Lobachevskogo, 2015. S. 231–239.

3. Velichajshie rechi russkoj istorii. Ot Petra Pervogo do Vladimira Putina. M.: Alistorus, 2014. – 420 s.

4. Golovin V.V. K probleme kommentariya pushkinskogo noelya «Skazki. Noël» («Ura! V Rossiyu skachet…») // Vestnik Sankt-Peterburgskogo universiteta kul'tury i iskusstv? 2010, dekabr'. C. 130–134.

5. ZHukova O.A. K intellektual'noj istorii russkogo evropeizma // Filosofskie nauki, 2014, № 1. S. 103–115.

6. ZHukova O.A. Subkul'tura vlasti i social'nyj poryadok v Rossii: reformatorskij opyt M.M. Speranskogo // Polis. Politicheskie issledovaniya, 2013, № 2. S. 179–188.

7. Kara-Murza A.A. «Vsemirnaya otzyvchivost'» ili «russkij evropeizm»? (Vladimir Vejdle o tvorchestve Pushkina) // Polilog, 2018, t. 2, № 1. S. 1.

8. Kara-Murza A.A. Mezhdu «gradom Kitezhem» i «gorodom Glupovym» // Kollazh, M.: IF RAN, 1997. S. 33–54.

9. Kara-Murza A.A. Mezhdu Evraziej i Aziopoj. M.: Argus, 1995. – 40 s.

10. Kara-Murza A.A. Mezhdu «imperiej» i «smutoj» // Polis. Politicheskie issledovaniya, 1995, № 1. S. 96–97.

11. Kara-Murza A.A. Novoe varvarstvo kak problema rossijskoj civilizacii. M.: IF RAN, 1995. – 211 s.

12. Kara-Murza A.A. Poema «Mednyj vsadnik» A.S. Pushkina: politiko-filosofskie proekcii // Filosofskij zhurnal, 2018, t. 9, № 1. S. 54–65.

13. Oksman YU.G. Agitacionnaya pesnya «Car' nash – nemec russkij» // Literaturnoe nasledstvo, t. 59, 1954. S. 69-84.

14. Pushkin A.S. Stihotvoreniya, 1814–1822 // Pushkin A.S. Sobranie sochinenij v 10 tt. M.: Gosudarstvennoe izdatel'stvo hudozhestvennoj literatury, 1959, t. 1. – 643 s.

15. Tomashevskij B.V. Pushkin. Kniga pervaya (1813-1824). M.-L.: izd-vo AN SSSR, 1956. – 718 s.

16. Ulybyshev A.D. Pis'mo drugu v Germaniyu o peterburgskih obshchestvah // Izbrannye social'no-politicheskie i filosofskie proizvedeniya dekabristov. M., 1951, t. 1. S. 279–285.

17. Ulybyshev A.D. Son // Izbrannye social'no-politicheskie i filosofskie proizvedeniya dekabristov. M., 1951, t. 1. S. 286–292.

18. SHCHegolev P.E. «Zelyonaya lampa» // Pushkin i ego sovremenniki: Materialy i issledovaniya. SPb., 1908, vyp. 7. S. 19–50.