Pyotr Chaadaev and Pyotr Vyazemsky on Nikolai Gogol's "Selected Passages from Correspondence with his Friends"
Table of contents
Share
Metrics
Pyotr Chaadaev and Pyotr Vyazemsky on Nikolai Gogol's "Selected Passages from Correspondence with his Friends"
Annotation
PII
S258770110007986-6-1
DOI
10.18254/S258770110007986-6
Publication type
Article
Status
Published
Authors
Irina Shcherbatova 
Occupation:  Senior Research Fellow, Department of Philosophical Studies of Ideological Processes
Affiliation: Institute of Philosophy of RAS
Address: Moscow, 12/1 Goncharnaya Str., 109240
Edition
Abstract

The article analyses two texts, one by Pyotr Chaadayev and the other by Pyotr Vyazemsky, which discuss Nikolai Gogol's Selected Passages from Correspondence with his Friends. Chaadayev and Vyazemsky took a stance towards a new turn in Gogol's worldview expressed in his book, at the same time, but their thoughts about the book, as well as their opinions about the reasons why Gogol had changed his worldview, were different. This difference is representative of the opinions existing in the intellectual milieu of that time. Chaadayev shared a popular opinion that Gogol had deviated from the spirit of the Christian doctrine while Vyazemsky was amongst a few who interpreted Gogol's book through the secular and humanist lenses. At the same time, Chaadayev and Vyazemsky agreed on the high importance of Gogol's attempt to return to a positive ideal and to propose an ethical model based on religion. For them, this change was particularly important in the context of the radical change of the Russian literature which was becoming more politically-engaged and naturalist.

Keywords
Nikolai Gogol, Pyotr Chaadaev, Pyotr Vyazemsky, karamzinists, nationality, humanism, philosophy of history
Received
01.09.2019
Date of publication
30.12.2019
Number of characters
50485
Number of purchasers
16
Views
279
Readers community rating
0.0 (0 votes)
Cite Download pdf

To download PDF you should sign in

1 Книга Н.В. Гоголя «Выбранные места из переписки с друзьями» была опубликована в конце декабря 1846 года. Ее содержание стало причиной острой полемики, затронувшей все просвещенное общество, включая церковные круги. По силе общественного резонанса и по преобладанию негативных отзывов это событие можно сравнить с публикацией в 1836 году «Философического письма» П.Я. Чаадаева. Как известно, в том же 1836 году вышла пьеса Н.В. Гоголя «Ревизор», иным языком, но также указывавшая на несовершенство общества, и, тем не менее, восторженно принятая публикой. Именно тогда имена Гоголя и Чаадаева оказались связанными, и первым на эту связь указал сам Чаадаев в «Апологии сумасшедшего»:
2 «Вспомним, что вскоре после напечатания злополучной статьи, о которой здесь идет речь, на нашей сцене была разыграна новая пьеса. И вот, никогда ни один народ так не бичевали, никогда ни одну страну так не волочили по грязи, никогда не бросали в лицо публике столько грубой брани, и однако, никогда не достигалось более полного успеха. Неужели же серьезный ум, глубоко размышлявший о своей стране, ее истории и характере народа, должен быть осужден на молчание, потому что он не может устами скомороха высказать патриотическое чувство, которое его гнетет? Почему же мы так снисходительны к циническому уроку комедии и столь недоверчивы по отношению к строгому слову, проникающему в суть вещей? Надо сознаться, причина в том, что мы имеем пока только патриотические инстинкты. Мы еще очень далеки от сознательного патриотизма старых наций, созревших в умственном труде, просвещенных научным знанием и мышлением…»1.
1. Чаадаев П.Я. Полное собрание сочинений и избранные письма. М.: Наука, 1991. Т. I. С. 537.
3 Поздняя критика будет охотно сравнивать философско-исторические смыслы «Философических писем» и «Мертвых душ»2, но современникам метафизический и, в большей степени, метафорический параллелизм «Письма» и «Ревизора» будет неочевиден. Чаадаев в болезненной реакции на критику считывал в «Ревизоре» особые смыслы, направления и даже диагнозы, которые, как ему виделось, имели место в его собственном «Философическом письме». Эта тенденция считывания сугубо своего в актуальных и полемических текстах сохранится и, в частности, определит специфику общественного дискурса вокруг «Выбранных мест …».
2. Веселовский А. Гоголь и Чаадаев. Из этюда о Гоголе // Вестник Европы. 1895. № 9. С. 84-95; Донгаузер С. «Философические письма» П.Я. Чаадаева и «Мёртвые души» Н.В. Гоголя // Философические письма: студенческий научный альманах; Национальный исследовательский университет - «Высшая школа экономики». М. - СПб: Центр гуманитарных инициатив, 2012. 148 с. С. 12-19; Мильдон В.И. Чаадаев и Гоголь (опыт понимания образной логики) // Вопросы философии. 1989. № 11. С. 77-88; Тарасов Б.Н. Непрочитанный Чаадаев, неуслышанный Достоевский (христианская мысль и современное сознание). — М.: Academia, 1999.
4 В дальнейшем отношения Чаадаева и Гоголя развивались непросто. Несмотря на известные симпатии Гоголя католицизму, он не входил в круг единомышленников Чаадаева, не разделял его взглядов. Напротив, в письме Вяземскому, когда речь заходит о влиянии католичества на Гоголя, Чаадаев указывает на недостаточную развитость Гоголя. Эту фразу Чаадаева А. Веселовский интерпретирует как неспособность Гоголя проникнуться духом истинного католицизма3. Не сохранилось свидетельств о какой-либо публичной полемике Чаадаева и Гоголя, хотя они встречались в салоне Е.А. Свербеевой, и в доме Чаадаева на Басманной. В 1840-е годы была широко известна история, как Гоголь демонстративно проспал на одном из вечеров в гостиной Чаадаева. В определенной мере на отношение Гоголя к Чаадаеву проливает свет история, связанная с обсуждением стихотворений Н.М. Языкова, ярко выраженной славянофильской направленности.
3. Веселовский А. Гоголь и Чаадаев. Из этюда о Гоголе // Вестник Европы. 1895. № 9. С. 93.
5 За два года до выхода книги «Выбранные места…», в апреле 1845 года, Гоголь писал Η.Μ. Языкову по поводу его стихотворений «К молодому человеку» и «Старому плешаку», которые содержали резкие выпады против западников вообще и против Чаадаева, в частности. Гоголь признавал за западниками некоторую правоту, замечая, что «к несчастию, не совсем без основания их некоторые выводы». Отдельные критики видят в этом письме попытку примирения славянофилов и западников, продолженную в «Выбранных местах из переписки»4. Однако высокомерный и явно ироничный тон Гоголя скорее свидетельствует о другом. Он называет западников «дураками», взгляды их оценивает как заблуждения, идеи – как несообразности, а использование Гоголем в оценках слова «преступление» есть свидетельство того, что он упрекает Языкова лишь за неубедительную, «мелочную» форму, но не по сути: «Преступление их в том, что они некоторые частности распространяют на общее, исключения выставляют в правила, временные болезни принимают за коренные, во всяком предмете видят тело его, а не дух»5. И уж точно в этом письме невозможно обнаружить сколько бы недвусмысленных слов в защиту Чаадаева, хотя примирение с конкретными «преступниками», в числе которых первым следует разуметь Чаадаева, Гоголь считает по-христиански необходимым:
4. Фридлендер Г.М. Примечания // Гоголь Н.В. Собр. соч. в семи томах. М.: Художественная литература, 1978. Т. 7. С. 257.

5. Гоголь Н.В. Собр. соч. в семи томах. М.: Художественная литература, 1978. Т. 7. С. 253-254.
6 «Слово наше должно быть благостно, если оно обращено лично к кому-нибудь из наших братий. Нужно, чтобы в стихотворениях слышался сильный гнев против врага людей, а не против самих людей. Да и точно ли так сильно виноваты плохо видящие в том, что они плохо видят? /…/ Не лучше ли быть снисходительней?»6.
6. Гоголь Н.В. Указ. изд. Т. 7. С. 253.
7 Чаадаев же неизменно высоко отзывался о произведениях Гоголя.
8 Повторим – книга Н.В. Гоголя вышла в свет в самом конце 1846 года, а уже 6 января 1847 года П.А. Вяземский написал об этом в Москву П.Я. Чаадаеву как о выдающемся событии. До сих пор между Чаадаевым и Вяземским не было регулярной переписки. Этим январским письмом Вяземский отвечал на просьбу Чаадаева помочь устроить на работу брата историка права К.Д. Кавелина и заодно поделился новостью: «У нас возбудила общее внимание книга Гоголя. То-то у вас будут толки о ней. Она очень замечательна по новому направлению, которое принято умом его. Замечательна и особенно хороша она и потому, что он ею разрывает с своим прошедшим, а еще более с прошедшим и ответственностью, которую наложили на него и неловкие подражатели, и безусловные поклонники. Мне очень хочется написать о ней»7. На тот момент это была одна из немногих положительных оценок книги.
7. Чаадаев П.Я. Полное собрание сочинений и избранные письма. М.: Наука, 1991. Т. II. С. 493.
9 Вяземский не был уверен, что найдет время для отзыва, так как некоторое время назад он занял место управляющего Главного Заёмного банка, что мало способствовало литературной деятельности: «Лень, охлаждение к умственной производительности, недостаток сочувствия и соревнования в окружающем меня мире, все это склоняет меня к бездействию»8, - сетовал он в письме Чаадаеву. Тем не менее уже в апреле того же 1847 года выходит его работа «Языков и Гоголь». Оттиск этой статьи, напечатанной в «Санкт-Петербургских ведомостях» (24 и 25 апреля), Вяземский пересылает в Москву Чаадаеву. Почта застает Чаадаева как раз в разгар написания ответа на январское письмо Вяземского. Речь идет о знаменитом письме П.Я. Чаадаева от 29 апреля-10 мая, которое посвящено книге Н.В. Гоголя «Выбранные места из переписки с друзьями».
8. Чаадаев П.Я. Указ изд. Т. 2. С. 493.
10 Первая и большая часть ответного письма П.Я. Чаадаева была готова еще до получения статьи Вяземского, к 29 апрелю 1847 года, однако письма этого Чаадаев не отправляет, откладывает и знакомится с полученной статьей Вяземского «Языков и Гоголь», после чего примерно 10 мая делает приписку, где уже полемизирует с Вяземским. Но и после Чаадаев не спешит отослать письмо в Петербург, а по обыкновению тех лет читает его своим гостям, дорабатывает, опять читает. Слухи о письме доходят до Вяземского. Почти через год, в феврале 1848, он пишет Чаадаеву:
11 «Пришлите же, наконец, мне то самое ваше письмо, которое написано по поводу Гоголя. Я сгораю от любопытства и очень интересуюсь его содержанием, и ни в коем случае не хочу, чтобы оно прошло незамеченным. Я очень советую вам написать Гоголю. Что бы вы ему ни сказали, ваше мнение о его последнем сочинении будет крайне ценно в его глазах, я в этом глубоко убежден»9.
9. Чаадаев П.Я. Указ. изд. Т. II. С. 499.
12 Чаадаев Гоголю не напишет, но письмо его, в конце концов, до Вяземского дойдет и уж точно не останется незамеченным. Сама же переписка Чаадаева и Вяземского, этих двух геркулесовых столбов дворянской культуры, состоявшаяся по счастливой случайности, за которую стоит благодарить К.Д. Кавелина, представляет собой интереснейший памятник русской интеллектуальной культуры.
13 Петр Чаадаев и Петр Вяземский не были как-то особенно дружны, связующим звеном между ними был А.И. Тургенев, человек близкий, как Чаадаеву, так и Вяземскому, но также и Гоголю. (Много позже переживший всех своих друзей П.А. Вяземский сделает замечательную сравнительную зарисовку портретов П.Я. Чаадаева и А.И. Тургенева)10. А. Веселовский упоминает о «малорасположенности» к Чаадаеву кн. Вяземского11, имея в виду, очевидно, его неприятие концепции «Философического письма», однако это не совсем точно. Вяземский, конечно же, не был согласен с Чаадаевым, но из его письма А.И. Тургеневу по поводу «Философического письма», написанном сразу после выхода 15 номера «Телескопа», следует, что Вяземский sine ira et studio попытался понять Чаадаева. В ответ А.И. Тургенев писал, что письмо Вяземского понравилось многим, в том числе и Чаадаеву, который тогда назвал Вяземского «русским отпечатком 18 столетия»12. Тогда же в письме С.С. Уварову Вяземский четко выразил свою позицию: письмо «бедного Чаадаева» – это результат направления и духа нового исторического учения¸ противопоставленного учению Карамзина»13.
10. Вяземский П.А. Старая записная книжка. М.: Захаров, 2003. С. 280-282.

11. Веселовский А. Гоголь и Чаадаев. Из этюда о Гоголе // Вестник Европы. 1895. № 9. С. 90.

12. Чаадаев П.Я. Философское и публицистическое наследие. Из писем. Слово современников о Чаадаеве. Слово потомков. М.: Русский мир, 2008. 736 с. С. 279.

13. Чаадаев П.Я. Философское и публицистическое наследие. Из писем. С. 283.
14 В восприятии «Философического письма» как отрицания «России Карамзина» заключается смысл нерасположенности Вяземского, карамзиниста по существу своему, к Чаадаеву. Чаадаев был генетически близок кругу писателей-аристократов, последователей Карамзина – А.С. Пушкину, П.А. Вяземскому, В.А. Жуковскому – и все-таки не входил в него, водораздел проходил по историософской прямой. Основополагающее историософское положение Чаадаева заключалось в том, что провиденциальные пути России до сих пор не ясны, это можно толковать и как игнорирование Провидением России, что не могло быть принято карамзинистами. Правда, у Карамзина было больше оснований пребывать оптимистическим провиденциалистом, чем у его последователей в николаевское царствование.
15 В свое время практически ровесники, П.А. Вяземский (1792 года рождения) и П.Я. Чаадаев (1794 года рождения) разделяли либеральные идеи Александрова царствования, каждый по-своему пытался содействовать их реализации, и оба вынуждены были переродиться под давлением николаевского режима. Для каждого рубеж был связан с драматичной историей. У Вяземского это покаянное письмо независимого либерала и поступление на службу. В другом случае – сильнейший стресс и затворничество как реакция на неприятие обществом и властью «Философического письма», в чем он много позже признался Ю.Ф. Самарину: «Я любил мою страну по-своему, вот и все, и прослыть за ненавистника России было мне тяжелее, нежели я могу вам выразить! Довольно жертв»14.
14. Чаадаев П.Я. Полное собрание сочинений и избранные письма. Т. II. С. 197.
16 К 1847 году, Чаадаев и Вяземский, «соперники по остроумию и независимости в тогдашнем светском обществе», по выражению А. Веселовского, каждый уже привычно пребывал в своем русле. И вот появляется книга Гоголя, тоже своего рода свидетельство духовного перерождения. Это не единственное, что роднит Гоголя, Чаадаева и Вяземского. Е.И. Анненкова обратила внимание на то обстоятельство, что в русской культуре XIX века Чаадаева, Вяземского и Гоголя объединяет тема исповеди «гордого ума»15. Е.И. Анненкова ставит в ряд «Апологию сумасшедшего» П.Я. Чаадаева (1837), «Авторскую исповедь» Н.В. Гоголя, написанную в конце мая 1847 года как ответ на реакцию общества на «Выбранные места…», и «Автобиографическое введение» П.А. Вяземского 1877 года, предваряющее издание его полного собрания сочинений. Однако первопроходцем непривычного тогда исповедального жанра был Вяземский, написавший в 1829 году «Мою исповедь», где подвел черту под либерализмом юности. Та же тональность исповеди-оправдания отличает и «Апологию сумасшедшего» Чаадаева. Возможно, эта общая психологическая предпосылка, припоминание собственного исповедального опыта и глубинное понимание того, что человек может меняться, и обусловили сравнительно спокойную реакцию Вяземского и Чаадаева на книгу Гоголя.
15. Анненкова Е.И. Гоголь и русское общество. СПб.: ООО «Издательство “Росток”», 2012. С. 530 и след.
17 Итак, свое обращение к Вяземскому по поводу книги Гоголя Чаадаев начинает следующими словами: «У вас, слышно, радуются книгою Гоголя, а у нас, напротив того, очень ею недовольны. Это, я думаю, происходит от того, что мы более вашего были пристрастны к автору. Он нас немножко обманул, вот почему мы на него сердимся»16. Не сразу можно понять, что имеются в виду славянофилы, от лица которых как будто бы говорит автор письма, но на самом деле Чаадаев по обыкновению иронизирует. Как было давно замечено, Чаадаев избегал употреблять понятия «славянофилы» и «западники», а предпочитал использовать косвенные характеристики, как в данном случае он указывает на славянофильскую Москву – «у нас» и западнический Петербург – «у вас». Чаадаев иронизировал над тем известным фактом, что славянофилы, превозносившие Гоголя, ставившие его в один ряд с Шекспиром, были в основном разочарованы книгою Гоголя. Его же самого в этой истории интересовал даже не сам Гоголь, «а то, что его таким сотворило, каким он теперь пред нами явился». В целом Чаадаев увидел ситуацию с выходом книги так: «Вы хотите, чтоб в наше надменное время, напыщенное народной спесью, писатель даровитый, закуренный ладаном с ног до головы, не зазнался, чтоб голова у него не закружилась? Это просто невозможно»17.
16. Чаадаев П.Я. Полное собрание сочинений и избранные письма. Т. II. С. 199.

17. Там же.
18 Ощущение того, что Гоголь, сатирик, взял не тот тон, что он возомнил о себе, начав учительствовать, было практически всеобщим, но все же в большей степени такая реакция была характерна для умеренной части общества. В.Г. Белинский, как известно, предъявлял Гоголю совсем иные претензии, резко осуждая его за апологию самодержавия и крепостничества. Обвинения Чаадаева же касались не столько личности Гоголя, сколько славянофилов, восторженные оценки которых губительно повлияли на нестойкого к «медным трубам» писателя:
19 «Недостатки книги Гоголя принадлежат не ему, а тем, которые провозносят его до безумия, которые преклоняются пред ним, как пред высшим проявлением самобытного русского ума, которые ожидают от него какого-то преображения русского слова, которые налагают на него чуть не всемирное значение»18.
18. Там же. С. 200.
20 Чаадаев уверен, что славянофилы привили Гоголю греховную гордость (Чаадаев использует несвойственную ему лексику, говоря о «греховных страницах» книги) и «навязали на него тот гордый, несродный ему патриотизм, которым сами заражены»19. Ниже Чаадаев прямо говорит, что под «друзьями» имеет в виду «московских поклонников». Он уточняет, что коротко знает этих людей, это умные люди, он их любит и уважает, однако не может примириться с проповедуемой ими идеей национальной исключительности: «Им надо, во что бы то ни стало, возвысить нашу скромную, богомольную Русь над всеми народами в мире, им непременно захотелось себя и всех других уверить, что мы призваны быть какими-то наставниками народов»20. Возможно, это досада Чаадаева заставляет его выйти за рамки историософии с ее объективной логической необходимостью и, противореча содержательному уровню «Письма», сосредоточиться на имманентном ряде причин, употребляя совершенно мирской набор аргументов, как то: «заражены» и «больны не тем патриотизмом», в стиле обычной для тех лет полемики западников и славянофилов. Не раз уже отмечаемое свойственное историософскому дискурсу Чаадаева несовпадение уровней систематизации его «Философических писем» и частных писем характерно и для обсуждаемой нами полемики по поводу «Переписки» Гоголя. На это трудно объяснимое противоречие между сказанном в текстах и сказанном в письмах обратил внимание В.И. Мильдон21.
19. Там же.

20. Там же. С. 200-201.

21. Мильдон В.И. Чаадаев и Гоголь. (Опыт понимания образной логики) // Вопросы философии. 1989. № 11. С. 79.
21 Чаадаев показывает в письме, что славянофильская риторика восхваления русского народа сливается с официальной идеологией, которая активно эксплуатировала тему исключительности. Подобное, по мнению Чаадаева, не могло не вызвать искажения в общественном сознании: «Это народное чванство, нам доселе чуждое, вдруг изуродовало все лучшие умы наши, в каком самодовольном упоении они утопают, с тех пор, как совершили свой мнимый подвиг, как открыли свой новый мир ума и духа»22! Он не может удержаться и, буквально издеваясь, переиначивает известное изречение А.Х Бенкендорфа, высказанное тем в беседе с М.Ф. Орловым как раз по поводу публикации первого «Философического письма». Очевидно, что Чаадаева забавляли слова главы политического сыска: «Прошедшее России было удивительно, ее настоящее более чем великолепно, что же касается ее будущего, то оно выше всего, что может нарисовать себе самое смелое воображение» – своего рода тоже триада, эта рекомендация Бенкендорфа, как надо рассматривать русскую историю. Чаадаев, как правило, отправлял свои письма с оказией, поэтому он мог себе позволить едкую иронию, написав князю: «Мы нынче так довольны всем своим родным, домашним, так радуемся своим прошедшим, так потешаемся своим настоящим, так величаемся своим будущим, что чувство всеобщего самодовольства невольно переносится и к собственным нашим лицам»23.
22. Чаадаев П.Я. Полное собрание сочинений и избранные письма. Т. II. С. 200.

23. Там же. С. 199.
22 Нельзя сказать, чтобы оценка Чаадаева книги Гоголя была однозначно положительной. Он высоко ценит талант писателя, находит, что в книге Гоголя есть «страницы красоты изумительной, полные правды беспредельной», но его отношение к Гоголю-человеку явно более сложное. На бытовавшее тогда обвинение, что на Гоголя негативно повлияло его увлечение католицизмом, Чаадаев отвечает:
23 «Он слишком спесив, слишком бескорыстен, слишком откровенен, откровенен иногда даже до цинизма, одним словом, он слишком неловок, чтобы быть иезуитом. /…/ Он больше ничего, как даровитый писатель, которого чрез меру возвеличили, который попал на новый путь и не знает, как с ним сладить»24.
24. Там же. С. 201.
24 Поразившая тогда многих современников откровенность Гоголя, действительно, подчас доходящая до цинизма, особенно если это касалось жизни русского народа, задела Чаадаева, точно также как и Белинского. Однако главный упрек Гоголю Чаадаев высказывает во второй части письма, уже отвечая на статью Вяземского «Языков и Гоголь».
25 По мнению Чаадаева, Вяземский упустил из виду высокомерный тон этих писем. В ином случае этого можно было бы и не заметить, но только не там, где автор обнаруживает духовное стремление. Именно поэтому, считает Чаадаев, даже если это результат влияния на Гоголя славянофилов, оправдать его нельзя. Заметим, Чаадаев употребляет местоимение «мы» вместо принятого в последующих историософских штудиях слова «Россия». У Чаадаева «мы» адресовано тем, кто формирует самосознание общества и чье влияние ведет к искажению народного характера. Иными словами, только у Чаадаева в его философии истории появляется мотив ответственности просвещенного сословия. Он указывает на «новое направление избраннейших умов наших», имея в виду учение славянофилов, которые активно оперируют «народными» ценностными понятиями, «повинуясь какому-то народному чувству, Бог весть откуда к нам занесенному»25. Внешне это учение сопряжено с духовными поисками, но на самом деле, уверен Чаадаев, преследует цель доказать избранничество России.
25. Там же. С. 200.
26 Истинность духовного перерождения Гоголя вызывает большие сомнения у Чаадаева – и это главное в его реакции. Для Чаадаева было неприемлемо то, что Гоголь, с одной стороны, указывает обществу на его грешную сторону, с другой, – сам демонстрирует высокомерие. Чаадаев придает очень большое значение этому этическому несоответствию потому, что здесь он видит не просто отход от «лучших народных свойств» народного писателя, но измену духу церкви. Не воспринимая эстетику текста, Чаадаев через христианский код считывает его как проблему этическую.
27 «Мы искони были люди смирные и умы смиренные; так воспитала нас церковь наша, единственная наставница наша. Горе нам, если изменим ее мудрому ученью! Ему обязаны мы всеми лучшими народными свойствами своими, своим величием, всем тем, что отличает нас от прочих народов и творит судьбы наши. К сожалению, новое направление избраннейших умов наших именно к тому клонится, и нельзя не признаться, что и наш милый Гоголь, тот самый, который так резко нам высказал нашу грешную сторону, этому влиянию подчинился»26.
26. Там же. С. 203.
28 Казалось бы, довольно странно из уст Чаадаева звучит этот пассаж: «Мы искони были люди смирные и умы смиренные…». На самом деле в этом заключается рациональное зерно позиции Чаадаева относительно православия. Она становится понятнее, если привлечь в качестве дополнительного источника его письмо А. де Сиркуру, написанное в июне 1846 года. Тогда Чаадаев заметил, что мы представляем собою «продукт религиозного начала», но это начало «бывает действительно плодотворно лишь тогда, когда оно вполне независимо от светской власти». Так было, считает Чаадаев, в древнем Египте, на Востоке, в Западной Европе, но не в России: «При всем глубоком почтении, с которым наши государи относились к духовенству и христианским догматам, духовная власть далеко не пользовалась в нашем обществе всей полнотою своих естественных прав»27. Поэтому Чаадаев придает особое значение церковному учению, которое в его понимании дополняет недостающее влияние церкви в России, утратившей самостоятельность. Чаадаев считал, что Гоголь чуждой христианскому духу проповедью исключительности может оказать негативное влияние на народный характер. Этим предостережением он и заканчивал свое обращение к Вяземскому:
27. Там же. С. 188.
29 «В первой половине статьи вашей вы сказали несколько умных слов о нашей новоизобретенной народности; но ни слова не упомянули о том, как мы невольно стремимся к искажению народного характера нашего. Помыслите об этом. Не поверите, до какой степени люди в краю нашем изменились с тех пор, как облеклись этой народною гордынею, неведомой боголюбивым отцам нашим. Вот что меня всего более поразило в книге Гоголя и чего вы, кажется, не заметили»28.
28. Там же. С. 204.
30 Во второй части письма Вяземскому Чаадаев формулирует свое историософское видение России: Россия идет своим путем, но, что важно, идет к тем же целям, «из чего бьется род человеческий». Чаадаев буквально воспроизводит высказанную в первом «Философическом письме» мысль, о том что «мы еще столь мало содействовали к общему делу человеческому, смысл значения нашего в мире еще так глубоко таится в сокровениях Провидения, что безумно бы было нам величаться пред старшими братьями нашими. Они не лучше нас, но они опытнее нас»29. Самовозвеличивание не только претит христианскому учению. По глубокому убеждению Чаадаева, для него нет оснований. Не только эти слова, но и весь пафос письма, направленный против идеи избранничества России, противоречит тому запальчивому мессианству, которым отличается «Апология сумасшедшего».
29. Там же. С. 203.
31 Но в главном Чаадаев остался на позиции Первого «Философического письма»: он сдержанно оценивает роль России в содействии «общему делу человеческому», однако не может не признавать величия русского народа, сохранившего верность духу христианства. Чаадаев допускает, что Россия достигнет того уровня развития, к которому стремится человечество, и даже, возможно, «мы первые узрим цель, человечеству Богом предназначенную», но гарантом здесь является сохранение в целостности исконного народного характера.
32 Чаадаев не замечал, что его концепт «чистоты» народного характера того же свойства, что и критикуемым им манипуляциям славянофилов с крайне удобным для субъективных толкований понятием – «национальный характер», «народность» и т.п. Приходят они к тождественным представлениям принципиально разным путем: Чаадаев исходит из христианского универсализма, объективной обусловленности прогресса и наднациональной идентичности. Славянофилы рассуждают в горизонте метафизической и антропологической необходимости схизмы, говорят о локальности и культурной обусловленности прогресса и его оценки, также красной нитью в их мировоззрении проходит национальная идея. Однако и те и другие быстро теряют уровень объективно идеалистической риторики, которая, как им кажется, основывается на подлинном христианстве – универсальном или локально-ортодоксальном, – и выходят к псевдохристианским аргументам, в которых преобладают принципы духовного дуализма, борьбы подлинного и неподлинного, и черты дискурса о чистоте и нечистоте, здоровье и болезни. Скорее, фактор «неиспорченности» народа был для Чаадаева периферийным по сравнению с его сверхидеей значимости универсального христианства для цивилизационного развития – в данном случае России, о чем он опасался говорить прямо, лишь указывая на роль святоотеческой литературы в формировании самосознания народа. В контексте письма к Вяземскому призыв Чаадаева сохранить в чистоте народный характер представлял собой вполне невинную позицию, но она же, дополненная идеей недоверия к церкви, высказанной в письме А. де Сиркуру, выглядит уже как неортодоксальная, скорее как экуменистическая или масонская позиция.
33 Вяземский, напомним, независимо от письма Чаадаева, начинает статью «Языков и Гоголь» с рассуждения о состоянии проблемы народности в литературе – страницы, которые Чаадаев оценил как «несколько умных слов». Вяземского раздражали неопределенность, неконструктивность дискурса народности при отсутствии четкого понимания предмета. В навязчивом проигрывании темы народности он видел только моду и бессознательное заимствование европейской теории, сменившей угасший интерес к романтизму. Это была довольно неожиданная реакция для человека, который в 1818 году под руководством Н.Н. Новосильцева, находясь в Варшаве, работал над последним проектом российской конституции и пытался ввести в русский политический лексикон слово «народность». Говоря о поисках Вяземским адекватного перевода слов «нация», «национальность», «национальный» А. Миллер отмечает следующее: «Вяземский задумывается над русским переводом ряда политических понятий, о которых прежде рассуждали исключительно на французском». /…/ Некоторые результаты своих размышлений он излагал в письме из Варшавы 22 ноября 1819 года А.И. Тургеневу: “Зачем не перевести nationalité — народность? Поляки сказали же: narodowosc”». Позже о двойном значении слова народность Вяземский напишет:
34 «Всякий грамотный знает, что слово национальный не существует в нашем языке; что у нас слово народный отвечает двум французским словам: populaire и national; что мы говорим песни народные и дух народный там, где французы сказали бы chansons populaire и esprit national. Эта линия напряжения между народностью как populaire и народностью как national будет активно эксплуатироваться позднее в политическом дискурсе славянофилами и, особенно, народниками»30.
30. Миллер А. История понятия «нация» в России // Отечественные записки. № 1 (46) 2012. Ресурс: >>>>
35 В 1820-е годы понятие «народность» не пользовалось большой популярностью, но уже в 1830-е и особенно в 1840-е годы в связи с актуализацией проблемы самобытности дискурс народности станет чрезвычайно популярным в критике, что Вяземского, по всей видимости, раздражало. Возможно, он помнил, что в свое время работа с понятием «народность» шла в контексте либерального законотворчества. В конце 1840-х годов, уже консерватор, Вяземский оставался архаичным адептом замкнутой на индивида классицистической системы ценностей. Он высмеивает славянофилов, у которых «притязания на русскую народность облекаются в зыбкие призраки туманной немецкой философии», указывает на «пошлую восторженность» западников, имея в виду, конечно, Белинского, либо на «неуместные подделки простонародного языка». Вяземский несколько пристрастно стремится элиминировать научное значение понятия «народность». Он признается в недоверии современным теориям: «Люблю народность как чувство, но не признаю ее как систему»31. Народность для него – это «духовная и нравственная личность народа», качество, которое распознается интуитивно и «само собою» выражается в общественных явлениях и в литературе. При этом Вяземский, зная о множественности значений понятия «народность», явно путает контексты, что было свойственно и славянофилам, смешивает народность как опорное понятие формирующегося тогда дискурса идентичности, и народность как характеристику литературного стиля, просто бросая, что «все, что хорошо сказано по-русски, есть чисто русское, чисто народное»32.
31. Вяземский П.А. Сочинения в двух томах. Т. II. М.: Художественная литература, 1982. С. 169.

32. Вяземский П.А. Сочинения в двух томах. Т. II. С. 168.
36 Вяземский не то чтобы не осознавал значение новых тенденций, связанных с активизацией национального самосознания, скорее, они его настораживали. Сформулированная А.С. Пушкиным аксиома «дворянство выражает интересы народа» оставалась для Вяземского по-прежнему аксиомой. Такое понимание предполагало приоритет общекультурных ценностей, но не отменяло объединяющей функции патернализма. Вяземский признавал, что «в каждом народе есть ему свойственная стихия народности», но, подозревая националистический подтекст обсуждения проблемы народности, он буквально повторял Карамзина: «Дело в том, что не должно и, слава Богу, невозможно отделить, отрубить чисто народное от общечеловеческого»33. Иначе говоря, в самом националистическом современном ему дискурсе Вяземский не принимал идею и не хотел признать факта феноменологического распыления в гражданственности и гражданах того самого national (esprit national), которое было смысловым центром его прочтения собственно изобретенной «народности». Он продолжал классицистически мыслить national и соответственно народность как собирающую себя, как концентрирующую себя и как являющую себя субстанцию духовного бытия, во-первых, человека и людей как таковых, то есть общечеловечески значимую, а во-вторых, культурно обусловленную и, следовательно, иерархически подчиненную социально-исторической стратификации, усложненной восприятием ее изнутри и с определенных, дворянских, позиций.
33. Там же. С. 169.
37 Чаадаев вряд ли предполагал, что известный своей саркастичностью Вяземский положительно отзовется о книге Гоголя, если даже мнение представителей духовенства, возмущенного тем, что Гоголь «мешает исповедь с проповедью»34, было отрицательным, славянофилы разделились, а западник Белинский извергал потоки самой невыдержанной брани. Тем не менее, Вяземский высоко оценил скандальную книгу Гоголя, найдя в ней то, что многие ее критики увидели лишь годы спустя.
34. Золотусский И.П. Смех Гоголя. М.: ОАО Московские учебники, 2005. С. 331.
38 Статья Вяземского, особенно та ее часть, где говорилось о Гоголе, в обществе была воспринята негативно, в том числе и самим Гоголем35. Чаадаеву, когда он делал свою приписку от 10 мая, это было уже известно. Пытаясь понять позицию Вяземского, Чаадаев справедливо предположил, что в данном случае Вяземский поднялся над недостатками книги ради главного – «показать ее важность в нравственном отношении и необходимость оборота, происшедшего в мыслях автора». Среди всеобщей и странной злобы, пишет Чаадаев, только Вяземский понял, что писатель по определению открыт читателю, что он не может скрывать своих задушевных чувств, и единственный отнесся к автору с любовью.
35. Вяземский П.А. Сочинения в двух томах. Т. II. С. 188.
39 Есть одна тонкость в реакции Вяземского: в отличие от литературных критиков или представителей общественных направлений, Вяземский сам был поэт, которого бесцеремонно грубо в те годы освистывал главный критик – Белинский. И вот в «Выбранных местах…», в разделе «В чем же наконец существо русской поэзии и в чем ее особенность» Вяземский смог прочесть о себе, о своем творчестве следующий отзыв:
40 «В нем собралось обилие необыкновенное всех качеств: ум, остроумие, наглядка, наблюдательность, неожиданность выводов, чувство, веселость и даже грусть; каждое стихотворение его – пестрый фараон всего вместе. Он не поэт по призванью: судьба, наделивши его всеми дарами, дала ему как бы в придачу талант поэта, затем, чтобы составить из него что-то полное. /…/ Возле крепкого и твердого стиха, какого нет ни у одного поэта, помещается другой, ничем на него не похожий; то вдруг защемит он чем-то вырванным живьем из самого сердца, то вдруг оттолкнет от себя звуком, почти чуждым сердцу, раздавшимся совершенно не в такт с предметом; слышна несобранность в себя, не полная жизнь своими силами; слышится на дне всего что-то придавленное и угнетенное. Участь человека, одаренного способностями разнообразными и очутившегося без такого дела, которое бы заняло все до единой его способности, тяжелей участи последнего бедняка»36.
36. Гоголь Н.В. Собр. соч. в семи томах. М.: Художественная литература, 1978. Т. VI. С. 353-354.
41 Вряд ли когда-либо еще приходилось Вяземскому слышать столь проницательные слова о своей поэзии, вряд ли кто-то еще пытался так глубоко и сочувственно проникнуть в его душу, как это сделал Гоголь. Не исключено, что подобная оценка с самого начала расположила Вяземского к Гоголю, точнее к книге Гоголя, так как отношение ко всему, созданному до нее, у Вяземского, как выяснится из его статьи, не изменилось.
42 Повторим, Вяземский пишет статью о книге Гоголя, не зная ничего о мнении Чаадаева – и сразу же как будто бы первое совпадение. Книга Гоголя, считает Вяземский, это реакция на действия его друзей, приверженцев и подражателей. Он также упоминает «ложные похвалы, приторные гимны усердных поклонников». Вяземский, точно также как и Чаадаев, не называет «друзей» по имени, но дело в том, что Чаадаев и Вяземский говорили о разных «друзьях» Гоголя. Чаадаев – о славянофилах, Вяземский в основном имел в виду Белинского и его круг, то есть западников: «Люди, провозглашающие наобум какое-то учение западных начал, искали в Гоголе союзника и оправдателя себя. …Он был для них живописец и обличитель народных недостатков и недугов общественных»37.
37. Вяземский П.А. Сочинения в двух томах. Т. II. С. 172.
43 Фактор влияния на Гоголя его друзей, на чем сошлись не только Чаадаев и Вяземский, но и большая часть современников, – это довольно поверхностное, скорее актуальное, понятное внешнему наблюдателю объяснение причин кардинальных перемен в мировоззрении Гоголя. Перелом готовился давно и подспудно, незаметно для общества; огромную роль сыграло погружение Гоголя в святоотеческую литературу и приобщение к монашеской жизни – известный тогда, кстати, фактор, который оставил Чаадаева равнодушным. В то же время могли быть и другие причины, о которых догадывался Чаадаев: «… родилось в нем какое-то тревожное чувство к самому себе, усиленное сначала болезненным его состоянием, а потом новым направлением, им принятым, быть может, как убежищем от преследующей его грусти, от тяжкого, неисполнимого урока, ему заданного современными причудами»38. Причины духовного кризиса Гоголя – одна из наиболее дискутируемых тем, в которой могут быть самые неожиданные повороты. Л.Н. Толстой увидел в «Выбранных местах…» житие и поученья подвижника, русского Паскаля39, а А.Л. Доброхотов предположил, что поворот в гоголевской судьбе мог быть обусловлен тем обстоятельством, что «Пушкин порекомендовал “Мысли” /Паскаля/ Гоголю»40.
38. Чаадаев П.Я. Полное собрание сочинений и избранные письма. Т. II. С. 201.

39. Золотусский И.П. Смех Гоголя. С. 347.

40. Доброхотов А.Л. Золотусский И.П. Смех Гоголя. С Избирательное сродство. Новый мир. 2005 № 7. С. >>>>
44 Вяземский считал, что превозносившая Гоголя демократическая критика была неправа, причисляя Гоголя к «пагубному» направлению. Ошибкой было их желание поставить Гоголя «главою какой-то новой литературной школы (в другом месте: возвести в «родоначальники школы»), олицетворить в нем какое-то черное литературное знамя». «Гоголь сам по себе», – настаивал Вяземский, – «отдельный голос» его имел прекрасное и полезное значение. Вяземский не называл имен, но неоднократное упоминание «литературной школы», «черного литературного знамени» указывает на то, что он говорил о «натуральной школе», которая начала формироваться в 1840-е годы и которую Вяземский воспринимал резко отрицательно, видя в ней свидетельство упадка и деградации русской литературы.
45 Смысл книги в целом оценивался Чаадаевым и Вяземским также по-разному. Чаадаев видел в ней результат «головокружения от успехов», но одновременно обмолвился о неискренности позиции Гоголя по отношению к славянофилам: «Хвалениями их он пресыщался; но к самим этим людям он не питал ни малейшего уважения. Это можете видеть из этой его книги и выражается в его разговоре в каждом слове»41. Вяземский же считал, что Гоголя оскорбило «идолопоклонство», неуклюжая «похвала невпопад», и, в конце концов, заставила его задуматься, не на ложном ли пути он стоит. По версии Вяземского, похвалы растревожили «добросовестность» Гоголя; он понял, что «литературное падение» последних лет теперь будет связано с его именем. Это прозрение привело к тому, что «Гоголю должны были опротиветь и самое имя его и творения, им написанные»42.
41. Чаадаев П.Я. Полное собрание сочинений и избранные письма. Т. II. С. 201

42. Вяземский П.А. Сочинения в двух томах. Т. II. С. 171.
46 Таким образом, Вяземский совершенно иначе представляет себе ситуацию. В его интерпретации очевиден мотив личной неприязни к Белинскому. Он в восторге от того, что Гоголь «круто своротил с торжественного пути своего и спиною обратился к своим поклонникам. Теперь, оторопев, они не знают, за что и приняться. Конечно, положение их неприятно и забавно»43. Дальше больше. В нарушении всех правил приличия, Вяземский не может остановиться и называет поверженных врагов, защитников натуральной школы, шарлатанами.
43. Там же. С. 172.
47 Здесь Вяземский оборачивается назад с тем, чтобы объяснить, что собой представлял Гоголь периода до «Переписки». От «Ревизора» до «Мертвых душ» – это творчество, где все мрачно, грустно, безнадежно, страшно. Как частное видение, оно, по мнению Вяземского, имеет свое «достоинство и верность», хотя одностороннюю и условную. Но это не может быть общим воззрением. Вяземский категорически против того, чтобы на этом негативном мировосприятии основать начала нового направления, новой литературной школы, что может привести к неразрешимым противоречиям и ложным выводам. «Он первый “Мертвыми душами” дал оседлость у нас литературе укорительной, желчной и между тем мелко-придирчивой. А за ним, подбавляя за подлинником, бросились унижать, безобразить человека и общество, злословить их, доносить на них»44. Вяземский опасался, что талант Гоголя, действительно, мог бы создать армию подражателей, лечь в основу нового литературного направления и даже, пожалуй, способствовать духовному измельчанию человека и общества в николаевскую эпоху, поэтому «выход» и отречение Гоголя от прошлого, о чем он прямо заявлял на страницах книги, Вяземский горячо приветствовал. По мнению Вяземского, Гоголь новой книгой «торжественно разрывал с частью своего прошлого», искупал «бесполезность» всего, им прежде изданного и возвращал литературу к ее истинным высоким задачам:
44. Там же. С. 183.
48 «Гоголь до последнего колоса перекосил низменные жатвы нашего общества. Ныне автор призывает на свой суд не мелкого чиновника, а себя и человека. Он расширяет и облагораживает круг своего действия. Он из уезда переходит в открытый божий мир. Посмотрим, будет ли нынешний пример так увлекателен и действителен, как прежний. Если полагать, что настоящая книга его не заслуживает пристального внимания общества, то должно бы заключить с прискорбием, что пошлость, о которой говорено выше, заразила не только поверхность нашей литературы, но прокралась и в глубину наших духовных потребностей, что она отучила нас от всего, что составляет нравственное достоинство человека»45.
45. Там же. С. 179.
49 В середине 1840-х годов Вяземский сохранил убеждения писателя-гуманиста, находился на аристократической литературной позиции. Ее полновесным выражением была литература писателей пушкинского круга второй половины 1820 - 1830-х годов, а главным принципом – единство эстетического и этического. Вяземский противопоставляет современным тенденциям свое понимание истинной, «коренной» литературы, направленной на укоренение «нравственного достоинства человека». Здесь «нравственное» – это отчасти фрондирующая, но явно больше, чем только этическая или эстетическая категория, отражающая прежнее, уже неактуальное абстрактно-гуманистическое видение человека. Именно поэтому в оценке Гоголя Вяземский очень противоречив. Он, с одной стороны, сознает, что демократическая критика не поняла направленность творчества Гоголя и неверно его рассматривала как обличителя. В такой реакции он видел тенденциозное «противодействие прежним, коренным (sic!) литературным началам»46, к которым он относил пушкинскую традицию. Вяземский верно почувствовал, что Гоголя самого угнетало отсутствие позитивного идеала, как угнетал его же его собственный негативный талант. В статье он отметил обеспокоенность самого Гоголя тем, «что с его легкой руки эта пошлость разлилась по всей литературе нашей и сделалась ее общим и окончательным выражением»47. Он замечает эту вечную преждевременность сатиры в нашей стране, где инфантильность и сладострастие от самобичевания заменяют всякую плодотворность укоризны. В то же время Вяземский в силу того, что следует не за самим Гоголем, а за реакцией на него в обществе и в литературе, в прежнем Гоголе не распознает союзника.
46. Там же. С. 173.

47. Там же. С. 179.
50 Гоголь же, следуя Пушкину и мысля себя самого в первую очередь как продолжателя Пушкина, что хорошо показал И. Золотусский, решал гуманистические задачи, но языком сатиры и гротеска, создавая эффект не явной, снятой драмы. По мнению Золотусского, Гоголь понимал, что необходим иной язык, поскольку язык Пушкина уже не отвечал запросам общества, однако он вовсе не был приверженцем натуральной школы. Действительно, узкосоциальная интерпретация творчества Гоголя дала импульс формированию натуральной школы с ее вниманием к низкой стороне жизни, но сам ее «родоначальник» остался лишь ее невольным предтечей. По словам Золотусского, книга Гоголя – и гимн Пушкину и одновременно вызов его эстетике48. Вот эту новую эстетику Гоголя-сатирика, Вяземский не понял и просто перечеркнул как частный и неудачный опыт все творчество Гоголя до «Выбранных мест…». Новаторская эстетика Гоголя, действительно, была более понятна писателям нового поколения. Так Достоевский не сомневался, что образ Акакия Башмачкина – это гротеск и ирония Гоголя, поэтому Достоевский, как заметил Золотусский, и написал на него пародию в «Бедных людях»49.
48. Золотусский И.П. Смех Гоголя. С. 271.

49. Там же. С. 270.
51 Стоит обратить внимание на то обстоятельство, что восприятие через «христианский взгляд на мир, которым пронизана книга» Гоголя50, вообще было чуждо Вяземскому. В «Переписке» Вяземский видит «историю внутреннего перелома в понятиях человека»51. Возможно, это была самая адекватная оценка книги в то время и обществом при этом совершенно не воспринятая. Лишь Чаадаев, указывая на увиденную Вяземским важность книги в нравственном отношении, был наиболее близок к тому, чтобы понять его. Вяземский приветствовал книгу Гоголя, воспринимая ее как признание основоположника натуральной школы в провале ее художественных принципов, полагая, что пошлость, низменность жизни, все эти коллежские регистраторы останутся в прошлом. Он был убежден в том, что эстетика низкого, подаваемая критиками как вершина литературы, действует деструктивно на личность, разрушает понятие человек, которое в гуманистическом, общечеловеческом смысле прозвучало пока только у Пушкина. Вот эту перекличку или эстафету от Пушкина к обновленному Гоголю увидел Вяземский, вернее, тогда увидел только он. Главным критерием для Вяземского было появление книги, тяготевшей к классической школе, книге, обращенной к человеку, к его внутреннему миру: «Чтение книги его ни в каком случае не может быть бесплодным. Многое в нем, если не все, обращает внимание человека на самого себя, заставляет его невольно заглянуть в душу, осмотреться, допросить, ощупать себя»52.
50. Там же. С. 346.

51. Вяземский П.А. Сочинения в двух томах. Т. II. С. 174.

52. Там же. С. 178.
52 Вяземский полагал, что настоящая литература – это не о чиновнике, а о человеке, не об уезде, а о божьем мире, он ждал от литературы любви и примирения. Вяземский предлагал иную систему ценностей, где точкой отсчета является человек: «Ныне автор призывает на свой суд не мелкого чиновника, а себя и человека»53. Но при этом Вяземский был зависим от очень простой, еще доромантической, дихотомической эстетики низкого и высокого, от классического представления о назначении элиты, отождествления (по крайней мере, по топосу) элиты и дворянства. Народное или народность представлялись ему позитивно только в качестве квинтэссенции нравственно-эстетического порядка, тогда как самоопределение народа, эмансипация среднего класса им отвергались.
53. Там же. С. 179.
53 Подобная, элитарная, по сути, позиция была родственна и представлениям Чаадаева относительно универсального христианства, носителем и транслятором которого, по Чаадаеву, народ вовсе не был, лишь аккумулируя в себе традицию. Однако если аристократический гуманизм как сущность позитивного идеала Вяземского к концу 1840-х годов безнадежно устарел, то позитивный потенциал чаадаевского универсализма, как покажет будущее, имел отложенный эффект.
54 Гоголь не мог не задеть их обоих: он отталкивался от аристократического гуманизма, прекрасно осознавая его значение, но и понимая, что его литературная форма уже устарела. Одновременно Гоголь по-своему повторял путь Чаадаева в поиске истины личного плана именно в христианстве. Отсюда странная, двоящаяся эстетика «Выбранных мест…», прочитываемая и как гуманистический манифест и как этическая телеология, попытка дать религиозно ориентированную этическую модель, опять-таки понятную лишь избранным. Чаадаев был очень близок, чтобы оценить это, но застрял на форме неискреннего покаяния, мнящейся псевдодуховности, настолько, что видел в ней опасность для своего идеала.
55 Так что роднит и что различает Чаадаева и Вяземского в их реакции на книгу Гоголя?
56 Чаадаев смотрел на книгу с историософских позиций и при этом применял к ее автору нравственный критерий соответствия истинному духу христианства. Гоголя, как народного писателя, Чаадаев считал ответственным в том искажении народного характера, которое он наблюдал в современной общественной жизни.
57 Вяземский же воспринимал книгу как литературный критик, писатель пушкинского круга, приверженец системы ценностей, заданной еще Н.М. Карамзиным. Чаадаев, в вековечных христианских скрижалях видевший залог цивилизационного прогресса, смутно представлял будущее России, но его нечеткий абрис примет вполне внятные очертания в философии истории Владимира Соловьева. Вяземский, также верный идеалам прошлого, опиравшийся на сыгравшую уже свою роль пушкинскую эстетику, «предсказывал», что литературе будущего сюжеты следует искать в истории человечества, в сердце человека, в целом мысля развитие культуры в горизонте «божьего мира», нравственно и телеологически если не оправданного то, по крайней мере, осмысленного. Тогда, презрительно отметая писателей, берущих сюжеты в судебной хронике, он имел в виду «французских повествователей54», но оказалось, что в будущем он прозрел обычное занятие Ф.М. Достоевского, по утрам просматривавшего соответствующие разделы газет именно с этой целью, и, тем не менее, неведомым для Вяземского образом открывавшего экзистенциально насыщенный «божий мир».
54. Там же. С. 184.
58 В конце 1840-х Вяземский не утратил чутья гуманиста, а Чаадаев по-прежнему связывал будущее России с универсальным христианством, доказавшем, как ему казалось, свою цивилизационную значимость, но что сказать об обществе, осудившем, как духовное завещание Гоголя, так и предостережение Вяземского не политизировать Гоголя? Здесь можно припомнить выражение, которое любил повторять сам князь Вяземский: можно ослепить одного человека, но лишить зрения народ нельзя. Абстрактный гуманизм, представленный дворянской культурной элитой, не только не отвечал запросам общества, но и оказался надолго дискредитирован. Литература начинала все острее поднимать социально-политические проблемы. «Выбранные места из переписки» Н.В. Гоголя были последним камнем надсословной гуманистической культуры, что было осознанно именно представителями этой культуры Петром Чаадаевым и Петром Вяземским, только один увидел в ней свидетельство ее окончательного упадка, а другой – признак возрождения.

References

1. Annenkova E.I. Gogol' i russkoe obshchestvo. SPb.: OOO «Izdatel'stvo “Rostok”», 2012. 752 s.

2. Veselovskij A. Gogol' i CHaadaev. Iz etyuda o Gogole // Vestnik Evropy. 1895. ¹ 9. S. 84-95.

3. Vyazemskij P.A. Sochineniya v dvuh tomah. T. II. M.: Hudozhestvennaya literatura, 1982. 383 s.

4. Vyazemskij P.A. Staraya zapisnaya knizhka. M.: Zaharov, 2003. 960 s.

5. Gogol' N.V. Sobranie sochinenij v semi tomah. M.: Hudozhestvennaya literatura, 1978.

6. Dobrohotov A.L. Izbiratel'noe srodstvo (o knige B.N. Tarasov. «Myslyashchij trostnik». ZHizn' i tvorchestvo Paskalya v vospriyatii russkih filosofov i pisatelej. M., YAzyki slavyanskoj kul'tury. 2004, 896 s., il. (Studia philological) // Novyj mir. 2005 g. ¹ 7. S. 178 - 180.

7. Zolotusskij I.P. Smekh Gogolya. M.: OAO Moskovskie uchebniki, 2005. 384 s.

8. Miller A. Istoriya ponyatiya «naciya» v Rossii // Otechestvennye zapiski. ¹ 1 (46) 2012. [Elektronnyj resurs] URL: http://www.strana-oz.ru/2012/1/istoriya-ponyatiya-naciya-v-rossii

9. Mil'don V.I. CHaadaev i Gogol' (opyt ponimaniya obraznoj logiki) // Voprosy filosofii. 1989. ¹ 11. S. 77-89.

10. CHaadaev P.YA. Polnoe sobranie sochinenij i izbrannye pis'ma v 2-h tomah. M.: Nauka, 1991. 1472 s.

11. CHaadaev P.YA. Filosofskoe i publicisticheskoe nasledie. Iz pisem. Slovo sovremennikov o CHaadaeve. Slovo potomkov. M.: Russkij mir, 2008. 736 s.

12. Fridlender G.M. Primechaniya / Gogol' N.V. Sobr. soch. v semi tomah. M.: Hudozhestvennaya literatura, 1978. T. 7.