Ideology and Utopia: Philosophy Under Conditions of Neoliberalism. Part I
Table of contents
Share
Metrics
Ideology and Utopia: Philosophy Under Conditions of Neoliberalism. Part I
Annotation
PII
S258770110007985-5-1
DOI
10.18254/S258770110007985-5
Publication type
Article
Status
Published
Authors
Adam Rosen-Carole 
Occupation: Adjunct of Philosophy
Affiliation: Rochester Institute of Technology
Address: New-York, 14623, USA, One Lomb Memorial Drive Rochester
Edition
Abstract

The published test is a continuation of the translation of the essay by Adam Rosen-Carol, the first part of which is published in No. 2 of the journal «Полилог/Polylogos» for 2019. Enthusiasm for Derrida’s work and persona was sourced in both their resonance with the affectiveideological atmosphere of ascending neoliberalism and their emphatic embodiment of neoliberal ideality, i.e., their exceptional instantiation of the neoliberal good life. What for many was only partially, if at all, realized, and tinged with disappointment, frustration, anxiety, and suffering, was consummately achieved in Derrida’s writings. In close connection to ordinary experience, but also at a great distance from it, experiences of insuperable conflict and uncertainty, collapse, and ruin were, in Derrida, converted into intriguing new beginnings. His capitalizing on de-construction was undaunted, ideal. As all prior progressive ideals – both revolutionary and liberal – and good life fantasies collapsed or eroded, we identified with Derrida’s enthusiasm, reverberated with it, and soon enough found ourselves in a feedback loop of mutually enhancing enthusiasm. Then, as the allure of neoliberalism’s promise became tarnished by experiences of its developing actuality, as we increasingly felt left behind by or very incompletely included in that promise but not yet definitively divested by it, Derrida came to stand for peak of neoliberalism which we had not yet attained, but might yet. Enthusiasm for Derrida became, more explicitly, enthusiasm for an ideal. Finally, when the break between neoliberal conditions and neoliberal ideology became unavoidably apparent, Derrida could no longer function as a prop for fantasies of the neoliberal good life. His enthusiasm could no longer speak to us, the frayed and depressed denizens of late stage neoliberalism. It is for this reason that the memory of Derrida is fast fading. What enflamed and sustained interest in Derrida were social and political conditions that have now collapsed. What this collapse reveals is what, precisely, was intolerable in our past, as well as the contours of the present.

Translated to Russian by Irina Myurberg (Institute of Philosophy of RAS).

Keywords
Jacques Derrida, neoliberalism, ideology, utopia, history of philosophy
Received
11.09.2019
Date of publication
30.12.2019
Number of characters
44182
Number of purchasers
10
Views
74
Readers community rating
0.0 (0 votes)
Cite Download pdf

To download PDF you should sign in

1

Из практик Деррида, заключавшихся, в частности, в необоснованном сопоставлении текстов, а в целом в деконструкции, проистекало чувство недоверия. Это был какой-то квази-сюрреализм. Назовем его "крутым французским". Эти тексты, написанные со страстью и явной озабоченностью правосудием и его издержками - угнетением, окклюзией, маргинализацией, насилием и так далее, явно и нарочито не считаются с правилами приличия; они даже щеголяют невниманием к правилам хорошего тона1. Поощряя подавление характерной для суперэго строгости и в чем-то олицетворяя собой суперэго (что, однако, не отметало интенсивного созерцания), практики Деррида производили впечатление дикого рывка в сферу неизведанного, какими бы знакомыми ни казались порой те тексты и темы, к коим он обращался. Следя за его дерзкими эскападами, читатель открывал все новые возможности обнаружения скрытых ресурсов, осложнений, которые необходимо отслеживать, и незавершенных проектов, которые предстояло реализовать. Это было волнительно. Разум зашкаливало, даже когда он просто пытался не отстать от всего этого2. Если квази-сюрреалистическая неуступчивость, эта вдохновенная беспечность, вытекающая из непрошенных текстовых совпадений и незаконных "риторических" прочтений, была заманчивой, очаровательной и свободной, то мелкие потрясения, порождаемые откровениями, рождающимися от этих дерзких коннотаций и "риторических" запросов, были ослепительными3. Поддавшись таким удивлениям, а затем и воодушевлениям от масштабных, но негромких подземных толчков познания, к которым вели эти потрясения, легко было испытать потрясение от писаний Деррида – впасть в крайнюю степень энтузиазма.

1. В качестве одного из выдающихся примеров среди многих, достаточно рассмотреть явное и массовое "нарушение авторских прав", которое имела в виду "Limited Inc".

2. Отчасти, подозреваю, прикладное бешенство, в котором озарения и процедуры Деррида были разнесены по различным доменам, текстам и т. п., представляющим интерес для его читателей, не будучи непосредственно или обстоятельно затронуты его текстами, было призвано успокоить это ощущение разума, столь общее для читателей Деррида. Это было разновидностю гомеопатии.

3. Указывают ли моменты явной близости текстовой практики Деррида на сюрреалистическое détournement на наличие подлинного исторического наследия или могут пролить свет на обе эти практики - вопрос открытый.
2

Помимо этого имел значение сам темп текстов Деррида – столько всего происходит, происходит быстро и неумолимо. Столько всего разваливается – или же, распавшись, возрождается незаметно для нас, и снова распадается, движение очерчивает новые и неожиданные траектории. Так много всего вливается в процесс с новым речевым оборотом, с новой аллюзией или с новым типографским знаком. Столько всего имело свои следствия или претерпело значимое сжатие, не получив явного развития, или же имело одностороннее развитие в ущерб другим сторонам, тем самым проецируя на наше восприятие виртуальные размеры произведения и добавляя к ощущению, что текст неизменно опережает его читателей4. Произведениями Деррида правил дух излишеств, одновременно прекрасных и удручающих.

4. Отчасти, предположительно, речь идет о том, что невозможно в полной мере представить текст, который сам по себе не присутствует в полной мере. Речь шла о перформативной конгруэнтности с критикой "присутствия" у Деррида.
3

Этому соответствовал лихорадочный темп выхода произведений Деррида. В 1962 году Деррида произвел впечатляющий творческий всплеск своим длинным введением в собственный французский перевод "Происхождения геометрии" Э. Гуссерля, за которым в 1967 году воспоследовала целая буря публикаций: De la grammatologie, L’écriture et la différence, La voix et le phénomène5. Начиная с этого времени, мы стали свидетелями того, что публикации пошли волнами6, демонстрируя замечательное, поистине удивительное тематическое и формальное разнообразие. Несмотря на все (иронично разнородные) утверждения Деррида такие как: "Я всегда был по существу заинтересован в X", т.е. несмотря на ретроспективную идентификацию им неких последовательностей среди развиваемых им тем и интересов7, никогда нельзя было предвидеть, на что обратит свое внимание этот беззаботный странник: будет ли это религия, право, модернистская литература, живопись, рисование, фотография, автобиография, античная философия, этика, животный мир, технология, миф или басня, ранняя современная философия, модернистская поэзия, Маркс, лингвистическая теория, Шекспир, национальное государство, смертная казнь, психоанализ, гендер, раса, немецкий идеализм, университет, наркотики, ядерное оружие, философия XIX века, философия XX века… не говоря уже о том, какое влияние могли оказать его новые озабоченности и подходы на наши оценки его предыдущей работы (а затем, в свою очередь, какое влияние эта новая оценка определенных аспектов его предыдущих работ возымела бы на понимание его нынешней работы, что заставило бы нас вернуться назад, и так далее). Благодаря этому дискретному продвижению и взрывному разнообразию его публикаций, а также культивируемому изображению его в качестве неутомимого интеллектуала-глоубтроттера8, образ, поддерживаемый тем, что ему нередко приходилось совмещать занятие академических должностей в нескольких университетах с участием в ошеломляющем (учитывая его подготовку) количестве конференций – саму личность Деррида начали отождествлять с духом почти бешеной мобильности – несомненным признаком энтузиазма.

5. Первым переводом работы Деррида, насколько мне известно, является английский перевод 1973 года, переводчик David Allison Speech and Phenomena, за котором вскоре последовали переводы: “Form and Meaning,” и “Différance.”

6. Уже в 1972 году Деррида опубликовал еще три важные работы: La dissémination, Marges de la philosophie и Positions.

7. См.: Rosen-Carole, “Derrida’s Modernism” The New Centennial Review 10.2 Fall 2010, pp. 263-284.

8. Будучи заинтересованным в институциональном строительстве, Деррида никогда не казался своим ни в одном конкретном учреждении. Его образ был не столько образом изгнанника, сколько глоубтроттера. Рассмотрим это в связи с комментариями о космополите и университете без приведенного ниже условия.
4 Отчасти, обещание Деррида заключалось в том, что с возникающими тенденциями к ускорению, информационным натиском, отсутствием безопасности, раздробленностью идентичности, перегруженностью многозадачностью, тайными неопределенным вмешательством9, а также вечной неполнотой информации – со всем этим можно сжиться и даже получать от этого удовольствие. Пусть эти тенденции невозможно обратить вспять, как невозможно и управлять ими, все же можно было бы с выгодой и даже с неким удовольствием поддаться им.
9. См. комментарий Деррида об избегании "слишком многих иллюзий относительно микроскопических эффектов любого подобного" действия в его письме Жерару Гранелю, процитированном в Benoît Peeters , Derrida: A Biography Trans. Andrew Brown Maiden (MA: Polity, 2013), 221.
5 Как для поклонников, так и противников Деррида олицетворял некую инстанцию, от которой исходило не только разрешение практиковать подобное разнообразие наших беспорядочных интересов, но и утверждать, что в лоне этого беспорядка возможно процветание.
6

Многое из того, что происходило в этих текстах, оставалось ниже порога понимания; некоторым образом, казалось, что первоначально можно было бы это лишь едва почувствовать; это ощущение сохранялось, даже когда, в конце концов, при повторном прочтении, это начинало медленно вырисовываться, никогда не попадая полностью в поле зрения – по той лишь причине, что оно никогда полностью не интегрировалось в обличье всесторонне аргументированного целого. Тексты Деррида, поистине являясь достойным объектом изучения, все же никогда не могли быть расценены как мастерски написанные. Это как с нашими жизнями10. Они противятся вдохновению11. Эти тексты были такими же фрагментарными, раздробленными и в значительной степени непостижимыми, как сама наша жизнь. Конечно, можно было бы ухватиться за эту линию мысли и прийти к пониманию значимости его языка почему язык его суждений был таким, каким он был: ощущением, что читающий полностью освоился с ним, то есть исчерпал его, между тем как возможность продления этих текстов оставалась неуловимой. Как будто всегда что-то упускали - что-то, что, возможно, можно было бы сделать, лишь следуя иным цепочкам, отслеживая иные закономерности и связи, чем те, которым следуешь в настоящее время12. Как будто сам текст всегда оказывался бесконечно потенциализирован больше, чем казалось.

10. Тексты Деррида воспринимались как нечто столь же неразрешимое, как и жизнь в условиях восходящего неолиберализма. Как индивидуально, так, тем более, в качестве части расширяющегося корпуса, эти тексты были столь же сложными, запутанными и неумеренно взаимозависимыми, как и мир восходящего неолиберализма.

11. Деконструкция, - говорит Деррида, - это "способ напомнить о другом и напомнить мне самому, о пределах власти, о мастерстве" (“A Discussion with Jacques Derrida,” Writing Instructor 9, №. 1–2, Fall 1989–Winter 1990), p. 18. Я благодарю Сантьяго Забала за эту ссылку. Это не отрицает, однако, что применение - или итеративное бешенство, вдохновленное сочинениями Деррида, в некотором смысле было отождествлением с властью.

12. Отсюда и крайнее разнообразие второстепенной литературы о Деррида. Социально-историческая и эмпирическая специфика посредничества Деррида в неразрешимом избытке вполне могла бы быть выведена через сравнение с обращением Антониони к аналогичным "темам". См.: Gilberto Perez, “The Point of View of a Stranger” in The Material Ghost: Films and Their Medium (Baltimore and London: The Johns Hopkins University Press, 1998), pp. 376ff.
7

С этой точки зрения, тексты иногда были головокружительными. Если же нет, то читались как вечные муки неспокойной совести, раболепное осознание того, что, при всей неизбежности подобного, никто не отдает должного тексту. И эти муки неспокойной совести - ощущение, что основополагающим условием прочтения текста является приостановка определенных его измерений, и поэтому текст сохраняет неоспоримый резерв для будущего интереса к нему - были, пожалуй, частью его обаяния. В той мере, в какой никто не был удовлетворен результатами чтения, можно было утешать себя мыслью, что в тексте заключено нечто большее. Бессрочный опыт незавершенного дела или просто ощущение спутанности сознания – превратился в обещание чего-то большего.

8 Даже когда тексты Деррида разворачивались медленно, демонстрируя изысканное терпение, их гиперкомпактный характер создавал впечатление интенсивной подвижности. Иногда, даже когда они явно находились на ясном пути, казалось, что они обманывают. Основное направление аргументации является ясным, однако компоненты или формулировки этого аргумента указывают куда-то в сторону от его области обзора и даже за пределы ее непосредственного окружения. Неустанно работая в нескольких регистрах и используя суггестивные элементы, отношение которых к доминирующим линиям тематического и риторического развития являлось неопределенным, эти тексты всегда были где-то в другом месте, опережая нас, их читателей. Они были потрясающими, почти ошеломляющими.
9 То же самое происходило и с опытом восходящего неолиберализма. Подобные условия промчались впереди нас, обещая что-то захватывающее и дерзкое и освобождающее, точное содержание чего мы не могли вполне уяснить себе; это была поддержка энтузиазма, который трудно не предаваться (отчасти, он поражал нас как роковая сила, как если бы ей не было подлинных альтернатив); то или иное преобразование путаницы, разочарования и частичного недовольства в новые инвестиции и более горячую деятельность (или, по крайней мере, в оптимизм, поддержанный верой в кажущееся улучшение положения). Мы никогда в полной мере не присутствовали в этих условиях. Поначалу они поражали нас как неотразимое обещание; затем как не своевременно распознанная катастрофа.
10

Тексты Деррида были той стихией, сквозь которую проходили вдохновляющие волны смещения, накрывающие нас, как потоп – нас, отдавшихся этому, в общем, желанному опыту; мы едва оставались на плаву, а иногда и уходили под воду, между тем, как волна за волной накатывала, обгоняла нас и смывала пограничные маркеры, в отношении которых, осознанно или нет, мы заранее подготовили себе амуницию. Эти тексты, воплощавшие собой и развивавшие открытость к казавшемуся неизбежным преобразованию избытка всего унаследованного; футуризм, заранее разрушающий консолидацию какой-либо индивидуальной или коллективной идентичности, - эти тексты вызывали чувство мазохистской благодарности перед лицом сил, обязывающих отказаться от самих себя; это был энтузиазм, или, держась ближе к идиомам Деррида, аффективное и "этико-теоретическое" утверждение, переживание пришествия разрушения.

11

В дополнение к воодушевляющему, хотя и удручающему опыту специфическому jouissance (наслаждению – фр.), избытку и дезориентации – к чему-то приближающемуся к обнищанию субъективности – имело место антиавторитарное бунтарство в отношении формы, повсеместно проявлявшееся в работах Деррида: всепроникающая свобода перепрыгивания от одного жанра к другому прыжка и новаторская текстовая сборка; либеральность неологизма, палеонимии, полисемии, эквивокации и диссеминации; экстравагантная перегрузка текстов множественными, незавершимыми (untotalizable – фр.) перспективами или голосами; подстрекательство к апории или ее углублению и так далее. Конечно, эти особенности работы Деррида дали начало резкому чувству неурегулированности, ощущению, что постоянно путаешься, и поэтому, иногда, к острой нервозности, к чувству перегруженности, разбитости; короче говоря, к ощущению, что провокация, возможно, становится невыносимой. Эти тексты никогда и не были удобными для чтения. Но происхождение их из этих источников и из дерридианских практик экстремальной текстовой гиперкомпрессии, способной оттеснить в сторону или модифицировать опыт дискомфорта, действовало как вдохновляющее предположение о необычайном, даже неисчерпаемом потенциале мысли. Испытать эти тексты означало пройти через как бы неудержимый импульс мысли, переливающейся в инициирующуюся схематизацию линий исследований, для развития которых никогда ранее не находилось времени и места, и, таким образом, они опасно и заманчиво маячили на горизонте в ожидании возможных наследников. Тексты Деррида сразу переполняли их читателей (в силу того, что они были настолько перегружены и замысловаты по форме) и призывали их взять на себя продолжение неизменно незаконченных текстов.

12

Более того, быть пристрастным участником плавания в этой открыто антиавторитарной стихии, этой дикой свободе – означало быть вовлеченным в эйфорию текстов. Какими бы осторожными, методичными и аналитически строгими ни были эти тексты, они воплощали собой ликование и приглашали ликовать. Изобретательность их формы изобилует антидисциплинарными потрясениями и экстравагантностью; их проницательность выглядит приговором всяческой ортодоксии; их крайняя плотность и постепенность разворачивания смыслов читаются как пышный, великолепный праздник мысли. А то, что я выше назвал элементами их антиавторитарного бунтарства в отношении формы, было более чем провокационным, они пропитывали тексты Деррида чувством разнузданной, иногда граничащей с мятежом свободы13.

13. Тот факт, что масштабы неуважения и безответственности в отношении к текстам Деррида переживались как их свобода, по сути, их эмансипационная сила, и были такими привлекательными, даже миметически привлекательными - или, иногда, испытанными как просто академически оскорбительными - говорит о том, что дерридианский энтузиазм проявлялся, прежде всего, в пределах «белизны». Когда они кодируются как характерные признаки распущенности меньшинств и, таким образом, работают в нарративах, осуждающих общины меньшинств за их нищету, как если бы это был самовмененный продукт морального провала, неуважение и безответственность становятся гораздо менее терпимыми. Для некоторых критиков Деррида представлял собой почти криминальную преступность. Они боролись против его распущенного, самодовольного, публично неразборчивого дискурса. Некоторые критики, обеспокоенные защитой "молодёжи", были крайне обеспокоены дисциплинарной неуверенностью Деррида и расширением его популярности. В связи с тем, что влияние Деррида угрожало спугнуть, перенести его за границы обозначенного соседства (литературная теория?), они осуждали его агрессивную, склонную к криминалу природу. Тем не менее, такие критики были гораздо более покорены в своих диатрибах угрозой деконструкции и в своих попытках сдержать её - они были, по большей части, официальными, вежливыми; они писали документы, письма, смыкали ряды научных учреждений - чем те, кто находился во власти соответствующих расовыми волнений. Гнусная ненависть и крайняя параноидальная тревога, проявляющиеся в народных представлениях о распущенности меньшинств и в мерах социальной и институциональной политики в ответ на нищету общин меньшинств (геттоизация, агрессивная охрана порядка и злонамеренное невнимание полиции, тюремное заключение, медленная смерть от разврата и т.д.), значительно превосходили критическую враждебность по отношению к Деррида. В то время как культурная обработка расовой тревоги, возможно, оформила и даже усилила некоторые тревоги вокруг Деррида, последняя, при всей ее интенсивности и размахе, меркла в сравнении.
13 Этот внушаемый текстами Деррида головокружительный энтузиазм, даже эйфорию, нельзя было упустить. Эти тексты радовались своей свободе. Рассмотрим, что представляла собой их заразительно самоуверенное воображение; их семантическая, синтаксическая и стратегическая либеральность или их сопротивление всему и вся, кроме иконоклазма отречения от вопросов и тем, традиционно или современно приориттезированных в рецепции традиций тех самых текстов, которыми Деррида занимался с такой гиперкритической бдительностью14. Тексты Деррида были действительно смелыми, превосходными и основательно убежденными в том, что им необходимо следовать собственной инаугурационной интуиции и новизне. Что до показных выступлений в стиле самонадеянных яхтсменов, они хоть и редко, но случались. Тексты Деррида, несмотря на всю их игру с формами, явно обладали серьезностью цели, которая, по всей видимости, требовала от них дьявольской ментальности и соответствующих ей форм текстуальности. Всё выглядело так, как будто не было никакого другого способа адекватно следовать соответствующим целям15.
14. Я говорю «все, кроме иконоборческого отречения», потому что эти вопросы и темы были менее отвергнуты, как будто они не имели ни интереса, ни ценности, чем были отставлены в сторону.

15. Это не было небрежностью Тома и Дейзи. "Они были небрежными людьми, Том и Дейзи - они разбивали вещи и живых существ, а затем отступали обратно в свои деньги и свою огромную небрежность, или что бы там ни было, что держало их вместе, и пусть другие люди убирают бардак, который они учинили" (F. Scott Fitzgerald, The Great Gatsby New York: Scribner, 2004), 179.
14

Присущему этим текстам непременному заразительному энтузиазму и эйфории, безусловно, способствовало самосознание не просто инициаторов подлинных прорывов, но, более того, участников тектонического сдвига в западной мысли. Но еще ощутимей был проявленный как текстами самого Деррида, так и творчеством всех тех, кто ими вдохновлялся, опьяняющий восторг и опыт внесения собственного вклада в обнаружение того, что основные формы деконструкции мысли или модели привлечения внимания способны подчинить себе исключительно широкую и разнообразную область дискурсов, институтов и практик - от философии до права, литературы, политики; от искусства и архитектуры до гендерной проблематики, расы, сексуальности и классов, и далее от теологии и религии к историографии, нейробиологии и современной биологии, психоанализу и так далее. Творчество Деррида воплощало собой и пропагандировало аппликационное или итерационное бешенство16. Иными словами, деконструкция прогнозировала неконтролируемое расширение. Вскоре возникли боязливые опасения, что "деконструктированию" будет подвергнуто всё без исключения.

16. С этим связаны, внятные особенности работы Деррида, которые являются более очаровательными и притягательными, нежели выразительными и склонными вызывать энтузиазм. Например, это такой неограниченный потенциал интересов, который позволяет предположить, что духовный климат любопытного ребенка вечно заинтригован его предметным миром и подозрителен к официальному взрослому миру и его дисциплинарным требованиям. Или аспекты текстов Деррида, предполагающие удивительный опыт наблюдения за раскопками онтологических инфраструктур, давно осевших под слоями метафизического строительства и заключённых в обычные формы мышления, практики и институциональной жизни; и далее, получить отмычку, с которой можно открыть траектории мысли, подавляемой или подвергнутой цензуре, сокращенной, но не погашенный давними метафизическими приоритетами и правилами приличия - таким образом, в некотором смысле, того, чтобы быть на «правой стороне истории», а именно, на стороне побежденного.
15

И наконец, имело место безгранично дерзновенное соприкосновение Деррида с нарочито несерьезными или просто спорными темами и мотивами. В более общем плане это был его дерзкий отказ от самообладания и риск получить дисциплинарное взыскание. В культурном плане всё это действительно было непристойностью и самоотречением, несущим в себе риск полной утраты членораздельности, предпринятый ради получения возможности прислушиваться, то есть зондировать и творчески внимательно исследовать импульсы мысли - например, идиоматические, граничащие с идиотскими, конструкции, на которых Деррида часто останавливался и «зацикливался»; можно сказать, что именно анализу и развитию этих конструкций были посвящены целые тексты. Иногда эти тексты приближались к состоянию экстатического транса. Несмотря на присущую им композиционную интригу и целеустремленность, тексты Деррида были явно не способны к самоконтролю. Они не были ни "автоматическим письмом", ни полностью спланированной, тщательно дисциплинированной продукцией, ориентированной на ранее сформулированное намерение. Лишенные чувства приличия, исполненные дерзкой уверенностью в своих порывах, тексты Деррида были дерзкими, не будучи агрессивно запугивающими. Они были дико свободны17. (Эта свобода призывала к другой свободе: называйте ее "призывом к дикости"). Это была свобода следования и эффективной работы с собственным принуждением. Словом, Деррида был тем, кого «понесло». Что касается работы и самой личности Деррида, они никогда не управлялись девизом: "почему бы и нет" (т.е. не являлись ответом кого-то любопытствующего, либо самонадеянного, кого-то, увлеченного попыткой), скорее, его вело чувство "должного". Соответственно, заявленная идеология неолиберализма, если не считать случаев дефицитных расходов, "была обречена на крушение".

17. См.: Catherine Clément, “Le Sauvage,” L’Arc 54, 1973.
16

Обещание и опыты Деррида были отчасти обещанием и опытами необузданного драйва, ажиотации, сопровождающей риск; диких инноваций, беззаветной уверенности в себе и излишеств, выходящих за рамки всего того, чем можно разумно управлять - словом, это было обещание и опыт самого энтузиазма. Деррида, сам того не зная, являлся идеалом неолиберализма18.

18. "Что еще я смогу придумать?"
17

Конечно, ни для кого не является новостью, что помимо энтузиазма, сочинения Деррида в изрядной степени провоцировали ощущения ужаса, снисходительности, неверия и презрения. Эти работы действительно приводили к аномальному, хотя и не беспрецедентному, выбросу язвительности. Но мне интересно другое: действительно ли та свобода, с которой посылалось столько оскорбительных и в значительной степени обезличенных инвектив, та самонадеянная вседозволенность, с которой его произведения насыщались оскорбительными характеристиками, является отделимой от опыта самих обещаний. Я ни в коем случае не хочу говорить о том, что подлежащая цензурированию критика или злонамеренно неосведомленные выпады, спешащие унижать и отвергать, попросту симптоматичны для алармистских сообщений о тех или иных "опасных истинах". Я весьма сомневаюсь в том, что карикатура, неприятие и агрессивное пренебрежение чем-либо вообще всегда, или, как это было в случае Деррида и его неприятиями в частности, свидетельствуют об угрозе, которая должна быть устранена, и, таким образом, выдают отсутствие уверенности в себе, зарождающееся осознание трудностей, связанных с собственными обязательствами, которые, в противном случае, могут повлечь за собой замаскированную браваду самоутверждения и институционального смыкания рядов. Поэтому я не утверждаю, как это делается в старом клише психоаналитической интерпретации о сопротивлении, что негативный прием Деррида - это просто сопротивление, и, таким образом, уклончивое признание непростой истины того рода, которые агрессивно опровергаются или быстро обходятся и отбрасываются. Но не уверен я и в том, что цель полемизирования с Деррида - это не более, чем rappel à l'ordre (призыв к порядку – фр.).

18 Возможно, обещание Деррида и свободы, полученные ценой чудовищного унижения и презрения к его творчеству, черпают вдохновение из одного и того же источника. Они могут быть неразделимыми, хотя вряд ли неотличимыми, ответвлениями общего корня. Возможно, и обещание, и презрение демонстрируют принципиальное неуважение как нечто общее для того и другого, но делают это они по-разному.
19 У Деррида неуважение приобретает форму невнимательности, непокорности и безудержной самодозволенности19; в то время как в брани, исходящей от наиболее наглых из его критиков, неуважение приобретает форму возмущения, лишенного воображения, какое обычно проистекает от неизгладимости раздражения. Безусловно, обе стороны позволяют себе слишком много, Деррида столько же, сколько и его критики. И это то, на что я хочу обратить внимание.
19. В то время как в силу их "аутодеконструктивных" или апоретических моментов, тексты, разбираемые Деррида, можно сказать, открывали пути его чтений, его стремление к этим путям равносильно (обычно иконокластическому) утверждению или подтверждению ценности, и поэтому принятию ответственности за такое стремление. Это равносильно экспрессивной приверженности ценностям данного начинания. Следует прислушаться к предупреждениям и оговоркам Деррида в отношении деконструкции как метода, применяемого субъектом текста или практики, и к его более широкой критике "субъекта"; но хотя скрытые "автоконструкции" и апории, пожалуй, сделали возможными его показания, даже проецировали их конкретные пути, эти прочтения, тем не менее, являются явно самостийными, нарочито дерзкими. Ничто из читаемого в текстах не "требует" дерридианского прочтения их.
20

Если бы я предложил нечто вроде симптоматики негативного приема Деррида, я мог бы сказал, что дикое проявление дерзости и самоуверенности, укрепляющее пренебрежительное отношение к творчеству Деррида, является отражением неуважения, присутствующего в этом творчестве, каким бы этикетом она ни была закамуфлирована в авантюрной французской философии. Таким образом, эти по-другому уменьшительные завышения его достижений, будучи этическими (возможно, без меры) и щедрыми вне веры20 и очень редко когда - злонамеренным бедламом или агрессивным самоутверждением, действительно с изрядным вкусом вплетают его вдумчивую непокорность в великолепные текстовые гобелены Деррида ни перед кем не держит ответ21.

20. В этой связи можно отметить, что, по сравнению со своими современниками во французской университетской системе, Деррида был известен как необычайно, действительно довольно удивительно, доступный (в смысле доступный для студентов). См. Peeters (2013).

21. Столько было этой безответственности, этой неосмотрительности, отражающей черты его личности или получившегося образа, что, когда на семинаре, он настаивал, что "есть текст, в конце концов" (имелось в виду: текст, к которому не нужно быть в точности верным, но который следует признать в качестве предела и условия возможности для интерпретируемой свободы), это было воспринято как нечто шокирующее.
21

Давайте просто рассмотрим, какую непрестанную трудность представляют собой попытки установить, какие вопросы рассматривает Деррида или в каких регистрах он работает в любой данный момент; или каковы могут быть концептуальные замыслы его утверждений, концепций или их отсутствия; не говоря уже о том, какими могут быть общие амбиции его произведений. Писать так, чтобы требовать суждения, это одно. Все современные работы стремятся к самостоятельности и поэтому требуют суждения как условия для оценки их беспрецедентных достижений. Но писать таким образом, который настолько двусмыслен, что отвечать более или менее одинаково хорошо на любое количество идей о том, что для нас есть сочинение22, выставлять на суд или даже издеваться над вопросом бесконечного регресса, - это что-то другое. Тот факт, что Деррида ни перед кем не несет ответа (возможно, это невыносимое неуважение), находит отражение в наставлениях его критиков23.

22. Никогда не было убедительного отношения ни к общему проекту Деррида, ни к амбиции даже одной-единственной его работы - хотя некоторые изложения, безусловно, имеют свои достоинства. Лучшие из этих методов в определенной степени убедительны, но ни один из них не подходит к установлению приоритета его толкования с учетом других правдоподобных толкований. Лучшие реконструкции Деррида, другими словами, устанавливают возможность того, что их линии толкования являются действительными, но не то, что совершенно разные линии толкования не являются действительными, и поэтому не могут продемонстрировать, что они могут по праву претендовать на установление того, что Деррида, в каком-то частном случае или вообще, "действительно имел в виду".

23. Конечно, больше провинциальных забот, скорее всего, сыграло свою роль в негативном приеме Деррида – его озабоченности институциональной власти, "защите молодежи" от коррупции и т. д. Но враждебность к Деррида, казалось, стала глубже и достигла более экстремального поля, чем та, которая была направлена против других "постструктуралистских" французских философов. Например, упреки в адрес Фуко, как правило, принимают очень серьезный, научный тон (или же принимают политический тенор, особенно в случае феминистских критиков Фуко, но это был отдельный вопрос). В качестве агрессивной силы французский феминизм, как правило, был некритически воспринят и презрительно отвергнут. Влияние Деррида в том, что касается раздражения и неприятия, было непревзойдённым. В отличие от других, его работы привлекали к себе пристальное и продолжительное негативное внимание. Можно ли представить себе, например, чтобы Серль нападал на Иригарей?
22

И это высокомерие, эта безответственность или бессердечность, вероятно, связывает Деррида с его критиками тем, что можно считать глубочайшим корнем неолиберализма: оставлять без ответа - это и есть нигилизм.

23

Наши основополагающие вопросы: откуда и что делать с опытами раздаваемых Деррида обещаний? В чем заключены эти обещания и, в более широком смысле, опыты Деррида, помогающие нам понять ход развития неолиберализма как экономики аффекта или "психосоциального" явления, и тем самым понять самих себя? Кто мы такие, если неолиберальные события и аналогичные формы текстуальности когда-то были встречены нами с таким энтузиазмом - и/или приняты как необратимые, как будто это был вопрос судьбы? (Кто позволит себе просто задуматься о возвращении к кейнсианскому руководству? Кто мог бы действовать так, как если бы определенные идеи не были "деконструктивными" или явно "деконструктивными"?). Кто мы сейчас, если такой энтузиазм кажется не выносящим критики? Тогда мы сами, действительно, неприступны. Страстная озабоченность наследием Деррида, так или иначе, сейчас звучит как анахронизм - так же неправдоподобно, как неолиберальный оптимизм.

24

Весьма красноречивым и существенным свидетельством тому может быть, если принимать во внимание узость начального вопроса, анализ отрицательного приема Деррида. То, что и позитивный энтузиазм, и агрессивное развращение, возможно, были, в значительной степени, ответами на общий опыт явного неуважения со стороны Деррида; что, таким образом, опыт обещаний Деррида мог быть, в значительной степени, даже в корне, опытом безоглядной самонадеянности, дикой независимости или неподотчетности, т.е. опытом изощренной дикости, опытом дикаря как суверена24, безусловно, требует последующих действий. Но этого явно недостаточно. Опыт обещаний Деррида был не только предметом волнения и раздражения по поводу проявленного им глубокого неуважения и самодозволенности. Это был и опыт, по крайней мере для его энтузиастов, веры и надежды. Такие вера и надежда, думаю, были оставлены не незамеченными противниками Деррида и всего дерридианского. Разве не было сильного просвещенческого духа, царящего в избытке и аномии, особенно, фанатичного энтузиазма, проявившегося в снисходительности к дисциплинарному началу и порицании его? Так что вопрос не только в истоках дерридианства и в том, что с ним делать, а, скажем, в том, что Деррида упорствует в роли создателя прочных концептуальных архитектур и давно укоренившихся горизонтов философских амбиций с открытыми возможностями - т.е. в вопросе о том, откуда берут свое начало обещания новых, захватывающих приключений из мира идей и т.д. и что с ними делать. Вопрос также заключается в том, откуда взялся зачарованным интерес и неиссякаемый оптимизм, эти подлинные вера и надежда, на которые вдохновлял Деррида, и что делать с этим?

24. Если последние два семинара Деррида и не были опубликованы под названием «Дикарь и Суверен», это эссе вполне могло так называться.
25

С учетом этого вопроса о вере и надежде позвольте мне открыть короткую скобку. После смерти Деррида были, что примечательно, распространены меланхолические тенденции инкорпорации и непризнания утраты, под которыми я подразумеваю изъявления верности господину и открытия рассказчиков в среде тех, кто должен знать лучше и действительно знает лучше других; возникла даже предпочтительная форма скорби. Я подозреваю, что эти меланхолические тенденции имели какое-то отношение к потере веры и надежды, на которые вдохновляли сочинения Деррида. Что придавало меланхолическую верность текстам, темам риторическим регистрам Деррида, так же, как и сопутствующему, хотя и неявному, самообладанию, молчаливо подразумевающему экзегетическую фиксацию и риторическую ассимиляцию (речь идет об отрицании ценности собственного труда, языка и интересов, подразумеваемых этим учрежденным мимезисом) это, я подозреваю, потеря призрака Деррида, витавшего над сценой академической мысли и, возможно, над культурой в более широком смысле. Таким образом, данный способ скорбеть, возможно, регистрирует факт утраты многообещающей культурной силы, державшей под контролем тенденции к метафизическому высокомерию и предписывавшей хотя бы мгновенное колебание и муки совести, если не переосмысления, тем, кому предстояло вести "очевидно деконструктивные" дискурсы и практики; а также тем, кто позже осудит эти нетрадиционные интересы и практики. Это была потеря фантазии. Утрата стимулирующей и обнадеживающей поддержки независимой инициативы, особенно инициативы, обозначенной как "континентальная". Потеря укрытия - относительного аффективного и практического иммунитета - от повсеместного презрения. Таким образом, это была потеря существенного союзника; защитной ауры, которая делает практически осуществимой и желательной все виды нетрадиционных дискурсов и практик25.

25. Самоуверенность, подразумеваемая этой меланхолической верностью, может рассматриваться как компромиссное формирование, предполагающее начало идентификации с агрессором. Такая верность, возможно, тесно связана с магической защитой от агрессивного презрения и, косвенно отрицая ценность своего языка и своих интересов, отождествляется с этим презрением. С этой стороны эти жесты меланхолической верности, как кажется, предсказывают предвзятую и эмфатическую "профессионализацию" континентальной философии. События, связанные с интернализированным презрением, кажется, влекут за собой самостийное подрезание крыльев, институциализацию "хорошего вкуса" (или, в противном случае, в качестве обратной реакции: резкую самоуверенность, опирающуюся на интернализированное, добытое опытом и проецируемое презрение). То, в какой степени современная континентальная мысль стремится взять на себя власть и объединиться с ней, в противоречии с ее некогда оживляющими антиавторитарными этическими системами, действительно достойно внимания. Такая работа сейчас гораздо корректнее и презентабельнее той традиции, которой она наследует. Современное континентальное творчество - если это название все еще что-то значит - сейчас читается совершенно "разборчиво". В прошлом десятилетии можно было рассмотреть в этой связи интерес «континентальных» к развитию связей с авторитетными (в их глазах) «аналитическими» фигурами, особенно Брэндомом и МакДауэллом. Сюда же относится и возрождающийся авторитет (для «континентальных» и их аналитических попутчиков) Гегеля как посредника, соединяющего континентальные инициативы с авторитетом аналитиков. (Какое-то время казалось, что лучшим мостом может быть Витгенштейн, но внутрианалитический фракционизм в отношении Витгенштейна – и, в целом, старая охранная ортодоксия против кавелловских разработок - исключил пространство, которое могло быть открыто для благосклонных к Континенту чтений. Иначе говоря, хватило бурной внутрианалитической оппозиции: попустительству в отношении гетеродоксальных прочтений был поставлен предел) - так же, возможно, как и просачиванию благосклонности к континентальному в области философии действия и моральной психологии. Безусловно, эти интересы весьма почтительны. Но в этом, полагаю, и заключен их смысл.
26

Если бы, строго следуя Фрейду, меланхолия предполагала нарциссистский выбор объекта, можно было бы задаться вопросом, было ли то, что было потеряно с утратой Деррида, частью нашей грандиозности. И/или это была поддержка фантазий, подпитываемых рессентиментом: фантазии о том, что те, кто игнорировал Деррида, как и то, за что он стал стоять, всё это делалось на свой страх и риск. Например, фантазий, которые настаивают на мастерстве, тотальности, прозрачности, присутствии или самообладании, определенности, дисциплинарной правомерности, нормативной рациональности, авторитарности, официальном контексте, интерпретативной закрытости, системности и тому подобном; или на продвижении связанных с традициями чтений канонических текстов без учета "решительных вмешательств" Деррида; или на сопротивлении новым, творческим чтениям, связанным с текстовым монтажом, резкой инфляцией кажущихся случайными вопросов, свободными ассоциациями или непрозрачными, но дерзкими начинаниями в области форм и интерпретаций; или увлекательная игра в "простые головоломки" «аналитической» философии – все это было самоотрицанием. В основе таких фантазий лежала идея о том, что Деррида является краеугольным камнем и должен оставаться таковым; что его авторитет по обширному кругу тем, которыми он занимался, очевиден: то есть, даже если бы ему можно было противостоять, взять в окружение его невозможно. Его нельзя игнорировать; таким образом, нельзя игнорировать "нас". "Им" бы это не сошло с рук, никогда, пока призрак Деррида обещает явиться и "деконструировать" свои знаменитые деконструктируемые утверждения, концепции и проекты. В пространстве этих фантазий преследовали "деконструктивных" идей и начинаний должны быть запуганы призраком возможной деконструкции. (Даже передумавшие часто говорили о "деконструировании" чего-то как о разрушении этого с целью продемонстрировать, что подобное "невозможно"). И этот грозный призрак должен был иметь упреждающее влияние.

27

Более того, все это запугивание и "деконструкция" были на стороне этической справедливости. Быть согласованным с деконструкцией означало занимать правильную сторону истории: сторону уничтожаемых, маргинализированных, угнетенных, таким образом, на стороне тех, кто находится в зоне невидимости; и что касается будущего, то новые события, приближающиеся к тому, чтобы прервать какие бы то ни было определенности, способности и, казалось бы, самоочевидные и неукоснительные правила, еще не укрепились. Где угодно, кроме "невозможного" настоящего. (Был ли энтузиазм Деррида способом избежать того, что только было неблагоприятного, даже сурового, в настоящем?) Проводить систематическую философию, политически и исторически близорукий концептуальный анализ или контекстно - и/или намеренно-фетишистское историческое расследование - это тупо и смешно. "Они" могут сохранять институциональный контроль, а значит, власть над существующей формацией, в том числе будущими философами, но "мы" обладаем культурным авторитетом. "Они" могут быть втайне довольны "фиксациями престижа" или, как ни странно, проникнуты их вежливыми играми продвижения в иерархии, но действие происходит в другом месте. Мы "знаем", что любая работа должна быть деструктурированной (иначе она попадет под подозрение), поэтому мы не должны беспокоиться о ней сами. Учитывая весь ажиотаж, в котором участвуем "мы", это не может долго продолжаться. По крайней мере, "они" не могут остановить его, таким образом "они" не могут остановить "нас". Эти и подобные им фантазии, возможно, стали конститутивными фантазиями континентальной философии.

28 Перевод с английского Мюрберг И.И.

References

1. Gusserl' E. Nachalo geometrii. Predislovie ZHaka Derrida / Perevod francuzskogo i nemeckogo Mihaila Mayackogo. M.: Ad Marginem, 1996.

2. Myurberg I. K diskussii ob aktual'nosti liberalizma segodnya. Vmesto

3. predisloviya // Polilog/Polylogos. 2019. T. 3. ¹ 2 [Elektronnyj resurs]. URL:

4. https://polylog.jes.su/s258770110006657-4-1/ DOI: 10.18254/S258770110006657-4

5. Rozen-Kerol A. Ideologiya i utopiya: filosofiya v usloviyah neoliberalizma //

6. Polilog/Polylogos. 2019. T. 3. ¹ 2 [Elektronnyj resurs]. URL:

7. https://polylog.jes.su/s258770110006648-4-1/ DOI: 10.18254/S258770110006648-4

8. A Discussion with Jacques Derrida. Writing Instructor 9, ¹. 1–2, Fall 1989–

9. Winter 1990.

10. Clement C. Le Sauvage. L’Arc 54, 1973.

11. Derrida J. Margins of Philosophy / trans. Alan Bass. Chicago: The University

12. of Chicago Press, 1982.

13. Derrida J. Positions / trans. Alan Bass (Chicago: University of Chicago

14. Press, 1981.

15. Derrida J. A Discussion with Jacques Derrida. Writing Instructor 9, ¹. 1–2,

16. Fall 1989–Winter 1990.

17. Derrida J. De la grammatologie Paris: LES EDITIONS DE MINUIT, 1967

18. Derrida J. Dissemination / translated, with an Introduction and Additional

19. Notes, by Barbara Johnson. London: The Athlone Press, 1981.

20. Derrida J. Form and Meaning: A Note on the Phenomenology of Language //

21. Jacques Derrida Speech and Phenomena: And Other Essays on Husserl's Theory of Signs,

22. or Voice and Phenomenon: Introduction to the Problem of the Sign in Husserl's

23. Phenomenology / translated into English by David B. Allison. N.-Y.:Northwestern

24. University Press Evanston, 1973. P. 107-128.

25. Derrida J. La voix et le phenomene. Paris: Presses universitaires de France,

26. 1967

27. Derrida J. L'ecriture et la difference. Paris: Editions du Seuil, 1967

28. Derrida J. Psyche: Invention of the Other / Psyche: Inventions of the Other,

29. Vol. 1. Stanford: Stanford University Press, 2007.

30. Derrida J. Speech and Phenomena: And Other Essays on Husserl's Theory of

31. Signs, or Voice and Phenomenon: Introduction to the Problem of the Sign in Husserl's

32. Phenomenology / translated into English by David B. Allison. N.-Y.:Northwestern

33. University Press Evanston, 1973.

34. Fitzgerald F. Scott. The Great Gatsby. New York: Scribner, 2004.

35. Husserl E. L'Origine de la Geometrie. Traduction et introduction par Jacques

36. Derrida. Presses Universitaires de France. Paris, 1962.

37. Jacques Derrida Difference // Speech and Phenomena: And Other Essays on

38. Husserl's Theory of Signs, or Voice and Phenomenon: Introduction to the Problem of

39. the Sign in Husserl's Phenomenology / translated into English by David B. Allison.

40. N.-Y.:Northwestern University Press Evanston, 1973. P. 129-160.

41. Peeters B. Derrida: A Biography Trans. Andrew Brown Maiden. MA: Polity, 2013.

42. P. 221.

43. Perez G. The Point of View of a Stranger // The Material Ghost: Films and

44. Their Medium. Baltimore and London: The Johns Hopkins University Press, 1998.

45. Rosen-Carole A. Derrida’s Modernism. The New Centennial Review 10.2 Fall

46. 2010, pp. 263-284.