"Culture" versus "politics" (Boris Zaitsev's historiosophic reflections)
"Culture" versus "politics" (Boris Zaitsev's historiosophic reflections)
Annotation
PII
S111111110000006-9-3
Publication type
Article
Status
Published
Authors
Alexey Kara-Murza 
Affiliation: Ph.D., Chief Research Fellow, Professor. Institute of Philosophy, Russian Academy of Sciences
Address: 12/1 Goncharnaya Str., Moscow, 109240, Russian Federation
Edition
Abstract
The article is devoted to the philosophical analysis of culture and politics in the works of Boris Zaitsev. In particular, emphasis is placed on the role that the culture and history of Italy played in the life of the philosopher.
Keywords
philosophy, culture, philosophy of history, Boris Zaitsev
Received
02.10.2017
Date of publication
05.10.2017
Number of characters
45105
Number of purchasers
3
Views
1013
Readers community rating
5.0 (1 votes)
Cite Download pdf

To download PDF you should sign in

1 В середине 1920-х годов, уже в парижской эмиграции, русский литератор Борис Константинович Зайцев (1881–1972) однажды вдруг ясно припомнил тот день и час, когда его впервые в жизни пронзило чувство несовершенства этого мира. Ему, учащемуся калужской гимназии, было тогда одиннадцать лет: «Я носил ранец и длинное гимназическое пальто с серебряными пуговицами. Однажды, в сентябре, нагруженный латинскими глаголами, я сумрачно брел под ослепительным солнцем домой, по Никольской. На углу Спасо-Жировки мне встретился городовой. На веревке он тащил собачку. Петля давила ей шею. Она билась и упиралась, и жалобно волочилась по канаве рядом с тротуаром. В те годы я был очень робок. Все-таки побежал за городовым, пробормотал что-то вроде: Куда вы ее тащите? – Городовой посмотрел равнодушно и, скорей недружелюбно: Известно куда. Топить. – Послушайте… залепетал я. – Отпустите ее, за что же так мучить? – На это раз городовой сплюнул и мрачно сказал: Пошел-ка ты, барин, в…»1
1. Зайцев Б.К. Дневниковая запись от 18.02.1926 // Зайцев Б.К. М.: Дни, 2000. С. 61-62
2 Немолодой уже Зайцев записал в дневнике (эти фрагменты вошли потом в автобиографическое повествование «Дни»): «Я хорошо помню тот осенний день, пену на мордочке собаки, пыль, спину городового и ту клумбу цветов у нас в саду на Спасо-Жировке, вокруг которой я все бегал, задыхаясь от рыданий. Так встретил я впервые казнь. Так в первый раз возненавидел власть и государство. С тех пор мои любви и нелюбви менялись и слагались, но через все прошла и укрепилась безграничная ненависть к казни (выделено мной – А.К.)».2
2. Зайцев Б.К. Дневниковая запись от 18.02.1926. С. 62
3 Быстро освободившись от искушения победить несправедливость революционным заговорщичеством (Зайцев-студент одно время был близок к радикальным социалистам), Борис Константинович рано решил посвятить себя литературе, пестуя свое «пространство культуры» – полнокровное, самодостаточное и, как ему казалось, неуязвимое для поползновений политики в любой ее форме. В самые первые годы двадцатого столетия недоучившийся студент Горного института и юридического факультета, начинающий литератор Борис Зайцев с головой окунулся в мир литературной богемы. Позднее в эмиграции он напишет, что окружавшие его тогда писатели, художники и, конечно, он сам мало отдавали себе отчет об истинном состоянии России. Увлеченные интенсивностью жизни («сколько бурь, споров, ссор, примирений!»), люди его поколения и круга не смогли, например, распознать великий, но и трагический феномен т.н. «русского Ренессанса», частью которого сами явились: «Россия, несмотря на явно неудачное правительство, росла бурно и пышно, тая все же в себе отраву… Некоторые называли даже начало века "русским Ренессансом". Преувеличенно, и не нес ренессанс этот в корнях своих здоровья – напротив, зерно болезни… Материально Россия неслась все вперед, но моральной устойчивости никакой, дух сомнения и уныния овладевал».3
3. Зайцев Б.К. Молодость – Россия // Зайцев Б.К. М.: Дни, 2000. С. 13, 16
4 Большое значение в становлении литературного таланта Бориса Зайцева имело его приобщение к европейской культуре, и, в первую очередь, – к культуре Италии. В 1904 г. он вместе с женой Верой Алексеевной (дочерью А. В. Орешникова, хранителя Исторического музея) впервые побывал во Флоренции, городе, ставшем, по собственному признанию, его «второй родиной». Тогда же во Флоренции он выбрал себе на всю жизнь духовного водителя – им стал гениальный поэт и несчастный скиталец Данте Алигьери. Зайцев позднее вспоминал: «Началось с Флоренции 1904 года, первой встречи с Италией. Собственно, я тогда почти ничего не знал о ней. Но как город этот сразу ударил и овладел, так и семисотлетний его гражданин Данте Алигьери Флорентиец. Не могу точно вспомнить, но, наверное знаю, что он поразил сразу – профилем ли, своей легендой, неким веянием над городом. Началась болезнь, называемая любовью к Италии, несколько позже и к самому Данте».4
4. Зайцев Б. Семь веков // Русская мысль, 6.02.1965.
5 С тех пор Зайцевы бывали во Флоренции почти ежегодно: в 1907, 1908, 1910, 1911-1912 гг. и всегда во Флоренции останавливались в одном и том же отеле – «Итальянская корона», рекомендуя его и всем своим знакомым: «С нашей легкой руки, стада русских оживляют скромные коридоры с красными половичками скромного albergo».5
5. Действительно скромная гостиница «Итальянская корона» на углу Via Nationale и Via del Ariento существует и в наши дни – я останавливался там во время одной из своих поездок. Кстати, хозяева и персонал отеля полностью в курсе его «русской истории» и поддерживают идею «Московского флорентийского общества» установить на фасаде дома мемориальную доску в честь знаменитых постояльцев – Зайцева, Осоргина, Муратова и др. – прим. А.А. Кара-Мурзы.
6 В годы литературной молодости, отвечая на вопросник для известного биографического словаря С. А. Венгерова, Зайцев счел важным отдельно отметить: «Не могу не прибавить, что одним из крупнейших фактов духовного развития были путешествия в Италию и страстная любовь к итальянскому искусству, природе и городу Флоренции. Не боясь преувеличить, автор этих строк мог бы сказать, что имеет две родины, и какая ему дороже, определить трудно».6 Это ощущение Борис Зайцев пронес через всю свою долгую жизнь. Спустя более чем полвека, незадолго до смерти он напишет: «Если бы я верил в перевоплощение, то утверждал бы, что во Флоренции когда-то жил, и Данте был чуть ли не моим соседом». «Да, вот так получилось, что калужско-московско-тульского человека заполонил этот флорентиец средневековый! – подводил итог своим «отношениям» с Данте восьмидесятипятилетний Зайцев. – Не вру, действительно рядом жили и не один год, и в тяжелые времена».7
6. Из письма Б. К. Зайцева – С. А. Венгерову. 24.05.1912.

7. Из письма Б. К. Зайцева – Л. Н. Назаровой 12.03.1965.
7 В первые два десятилетия XX в. именно Флоренция стала главным объектом массового «культурного паломничества» в среде русской интеллигенции. В Петербурге зачинателем этой традиции принято считать блестящего историка и педагога Ивана Михайловича Гревса; его преклонение перед Флоренцией разделили затем его ученики – такие корифеи русской мысли, как Лев Платонович Карсавин, Георгий Петрович Федотов, Владимир Васильевич Вейдле.8
8. Подробнее см.: Кара-Мурза А.А. Что такое российское западничество? Размышления участника конференции // Полис. Политические исследования, 1993, № 2. С. 90-96; Кара-Мурза А.А. Интеллектуальные портреты. Очерки о русских политических мыслителях XIX-XX вв. М.: Институт философии РАН, 2006. Вып. 1. С. 89-119
8 А в Москве «первым флорентийцем» стал Борис Зайцев, который быстро втянул в эту орбиту такую новую звезду, как, например, Павел Павлович Муратов (тогда увлекавшийся главным образом французской живописью) – автор ставших потом культовыми для интеллигенции «Образов Италии» – книги, которую он посвятил Зайцеву. В числе «новообращенных» оказались в 1910-х гг. и мои родные дед и бабушка – присяжный поверенный и знаток театра Сергей Георгиевич Кара-Мурза и его жена – Мария Алексеевна, урожденная Головкина. Путевой дневник деда за 1913 г. свидетельствует: настольными книжками в их итальянском турне по стандартному для «русских пилигримов» маршруту «Венеция – Падуя – Флоренция – Рим – Неаполь» были сочинения Зайцева и Муратова – близких знакомцев по московским литературно-художественным салонам…
9 Сам Борис Зайцев неоднократно писал о той «почти религиозной роли», которую Италия сыграла в жизни его, Муратова и других людей их круга: «Мы любили свет, красоту, поэзию и простоту этой страны, детскость ее народа, ее великую и благодатную роль в культуре. То, что давала она в искусстве и в поэзии, означало, что есть высший мир. Через Италию шло откровение творчества».9 Можно сказать, что Борис Зайцев стал одним из интеллектуальных лидеров процесса, важного для русского «Серебрянного века», – во многом спонтанного, но со временем все более акцентированного. Это характерный процесс размежевания двух пространств – «пространства власти» и «пространства культуры», создающегося в значительной степени переживаниями «паломничеств» в Европу. То было движение, однозначно плодотворное для самоопределения русской культуры, но весьма неоднозначное для российской политики. Ведь значительная часть творческих сил периодически (и иногда надолго) как бы самоустранялась с арены политики, оставляя «один на один» официозное охранительство и нарастающий русский радикализм, другими словами, – Реакцию и Революцию.
9. Напомню попутно тот факт, что другая культовая книга русского «Серебряного века» - «Смысл творчества» Николая Бердяева была написана именно во Флоренции и по свежим следам от ее посещения. Подробнее об этом см.: Кара-Мурза А.А.. Знаменитые русские о Флоренции. М.: Издательство Ольги Морозовой, 2000. С. 205-219
10 Впрочем, было бы ошибкой говорить, что «образы Европы» (и конкретно Италии) были обречены на выстраивание в русском интеллигентском сознании «чистого пространства культуры». Параллельно этому в русском зарубежье конца XIX – начала XX в. активно формировалось и свое диссидентское «пространство власти» – как политической альтернативы наличному русскому режиму. Если говорить конкретно об Италии, то ограничимся хотя бы примером «русского Капри», где в числе эмигрантов (от Плеханова до Чернова) перебывали целых четыре будущих большевистских наркома – Ленин, Дзержинский, Луначарский, Красин.10 Здесь важно другое: это альтернативное русское «политическое пространство» пребывало и развивалось синхронно с итальянскими культурными паломничествами Зайцева, Муратова и других «русских культурников». Кстати, и Зайцев, и Муратов, судя по всему, заметно недолюбливали Капри – и это несмотря на фантастическую красоту этого места. Почти наверняка – именно из-за риска столкнуться с политизированными русскими: этой «политики», почему-то всегда тяготеющей к нетерпимости, им хватало и на родине.
10. См. подробнее: Кара-Мурза А.А. Знаменитые русские о Неаполе. М.: Издательство «Независимая газета», 2002. С. 12-13
11 В своем личном поиске предреволюционных лет, в своем разграничении пространств «власти» и «культуры», Борис Зайцев был предельно логичен и последователен: он предпочитает официозному Петербургу провинциальную Москву, а петербургской сановной политике – культуру «прекрасной Италии». Характерно, что в самой Италии он явно отдает предпочтение «родине творчества» Флоренции – перед Римом с его застывшим духом имперского величия. Но и в самом Риме для него не всё однозначно: он явно предпочитает демократический Форум («светлый и дневной») – имперскому Палатину («темному и ночному»).11 Двигает Зайцевым, судя по всему, не просто нелюбовь к политике – когда надо было отстоять свою общественную позицию, он делал это с редкой для интеллигента твердостью. Для Зайцева «политика» и «культура» – метафизически разнородные субстанции. Первая, – как правило, – нивелировка, усреднение, забалтывание и омертвление смыслов. Вторая, напротив, – созидание, творчество, жизнь.
11. Зайцев Б.К. Рим. // Зайцев Б. Звезда над Булонью. М.: Русская книга, 1999. С. 479-483. См. об этом также: Кара-Мурза А.А. Знаменитые русские о Риме. М.: Издательство Ольги Морозовой, 2000. С. 417-418
12 Борис Зайцев, либерал-христианин по натуре и умонастроению, свято ненавидевший фальшь имперского официоза, не очень долюбливал и «либеральствующую общественность». Чего стоит только его зарисовка с одного из популярных в начале века «банкетов» – на тот раз по случаю юбилея судебной реформы Царя-Освободителя: «Банкет в Эрмитаже по случаю сорокалетия Судебных уставов. Отличные уставы, гордость наша, но до чего же тоска была слушать честных стариков из "Русских ведомостей"… Все "на посту", многозначительно разглаживают бороды, все в упоении от себя и уверены, что вполне могут спасти Россию от "надвигающейся черной реакции". Потому, что знают где "огоньки", где "факелы в беспросветной мгле окружающего". Будьте покойны, приведут, куда надо. Колонный зал "Эрмитажа", триста интеллигентов, осетринка америкэн, сбившиеся с ног "человеки" в белых рубахах и штанах…» И характерная для «культурника» Зайцева концовка: «Нет, отсюда уж лучше улизнуть в Литературный кружок!»12
12. Зайцев Б.К. Молодость – Россия. С.12
13 При все при этом Борис Зайцев – очевидно не интеллектуальный сноб и не воинствующий эстет. Его не интересуют искусственные сгущения «дистиллированной культуры»; он ищет реальных полнокровных проявлений культуры победившей и побеждающей. В России он видит прямо обратное: победу над творчеством и культурой «идеи власти» в разных ее ипостасях. В Италии, и в первую очередь во Флоренции, его особенно увлекает то обстоятельство, что здесь «идея культуры» оказалась настолько сильна, горда и независима, что оказалась способной великодушно принять и вместить и саму политику – когда-то, между прочим, предельно «темную», кровавую и тираническую.
14 Поразительно глубоки и интересны рассуждения Бориса Зайцева о культовом для флорентийцев месте сожжения диктатора Джироламо Савонаролы на площади Синьории. «Не раз бывало во Флоренции: был властелин, завтра растерзан. Но ныне огромная медаль выбита там (на месте казни Савонаролы. – А.К), и в день годовщины, в середине мая, груды венков и цветов утишают боль этого сердца; дивные розы Флоренции и Фьезоле окаймляют его носатый профиль; профиль того, кто при жизни топтал их, но велико погиб и вызвал удивление и восторг веков».13
13. Зайцев Б.К. Флоренция. Молодость // Зайцев Б.К. М.: Дни, 2000. С. 442-443
15 Да, Савонарола был жестоким тираном, но так велика культурная сила Флоренции, что она и его (человека все-таки искреннего и верного гражданина города) готова взять под свое покровительство. Вот это особо поражает Зайцева: величие и великодушие культуры, способной принять политику как свою законную (пусть и не самую рафинированную) часть. Во Флоренции политический изгнанник Данте стал со временем символом величия города. Данте парадоксальным образом приял казненного Савонаролу под свою опеку – и тем самым победил его. «Казнь», которую так возненавидел одиннадцатилетний калужский гимназист Борис Зайцев, оказалось возможным победить – победить культурой.
16 Данте и Савонарола равно ушли в бессмертие – эту возможность и привилегию подарил им породивший их город. Флоренция для Зайцева – символ общеродового торжества человечества над смертью. Его любимое место во Флоренции – маленькое кладбище рядом с монастырем Сан-Миниато – там он всякий раз проводил вечер перед отъездом из любимого города: «Чёрные кипарисы, мрамор, решетки, гробницы, золотые надписи, часто ангелы крылатые изображены – и все это навсегда спит, но над её бессмертным телом. И цветут каждую весну розы на могилах, умирая сами; и дамы в трауре приезжают сюда, и плачут под этими кипарисами. В светлом вечере звонит колокол San-Miniato, а она всё лежит там у себя, туманеет вечерней дымкой, и вечно юны и древни эти острые колоколенки. Да, там жили, думали, творили, пламенели и сгорали тысячи душ; длинными рядами шествуют они со времен Данте. Все навсегда ушли отсюда. Но всегда живы, и как в дивную корону вставили сюда свои алмазы… Скоро будет Флоренция засыпать; но наутро пробудится – как раньше, вечная и мудрая, лёгкая, бессмертная и стройная».14
14. Зайцев Б.К. Флоренция. Молодость. С. 35. Кладбище рядом с монастырем Сан-Миниато навеяло аналогичные чувства и другому русскому италофилу, В. В. Вейдле, полагавшему, что и во всей Флоренции, но здесь, у Сан-Миниато, особенно, «самую смерть нельзя помыслить старухой»: «Если и встретишь ее, бродя среди жизнерадостно-многоречивых могильных плит, то не в образе скелета с разящей косой, а в виде отрока, опрокинувшего факел, - такой, как после греков, в первые века христианства видели ее: знамением, преддверием бессмертия» (см.: Кара-Мурза А.А. Флоренция В.В. Вейдле (опыт философского краеведения) // Философские науки. 2015. № 7. С. 45-52).
17 В 1915 г. Борис Зайцев издает свой знаменитый роман «Дальний край», в котором Италия (и в первую очередь Флоренция) является не просто фоном, а важным содержательным элементом действия. Вот, к примеру, фрагмент, когда главные герои, Петр и Лизавета, впервые приезжают поездом во Флоренцию: «Петя отворил окно, и в бархатной ночи, в звездах над горами, в сонной перекличке служащих на станции – и особенно в щелканье соловья из кустов – он почувствовал такое дорогое и родное, что захотелось плакать. Всё здесь его, казалось ему; всё ему принадлежит. Его сердце принимает в себя весь этот новый, так мало еще известный, но уже очаровательный мир…». И далее: «Лишь только они слезли во Флоренции, увидели Santa-Maria Novella с острой колоколенкой, увидели флорентийцев, флорентийские дома с зелеными ставнями, услышали крики ослов и звон флорентийских кампанилл, – оба сразу поняли, что это их город…Монахи, торговцы, уличные ораторы, запахи овощей на рынке, серый камень дворцов, лоджия Орканьи, где спят среди статуй флорентийцы, щелканье бича, рубиновое вино, бессмертие искусства – это Флоренция, это принадлежало им». Налицо, в беллетризованной форме, любимый лейтмотив Зайцева – «главного русского флорентийца» и поклонника Данте: Флоренция – это «вторая родина» для русского культурного человека.
18 В разгар первой мировой войны Зайцев, по совету Павла Муратова, начал работу над ритмическим переводом «Ада» из «Божественной комедии» Данте. К этому переводу он будет возвращаться в самые тяжелые годы своей жизни и окончательно завершит работу только в глубокой старости: «Дважды приходилось бросать всё, скрываться на время, но на столе все стоял белый гипсовый Данте, всё смотрел безучастно-сурово, с профилем своим знаменитым, во флорентийском колпаке, на возню дальнего потомка русского вокруг его текста».15
15. Зайцев Б.К. Семь веков // Зайцев Б.К. М.: Дни, 2000. С. 365
19 Летом 1916 г. тридцатипятилетний Борис Зайцев («ратник ополчения второго разряда») был призван в армию, а в декабре стал юнкером ускоренного выпуска Александровского военного училища. В июле 1917 г. артиллерийский прапорщик Зайцев, тяжело заболевший пневмонией, получил отпуск и приехал для лечения в имение отца Притыкино (Каширского уезда Тульской губернии). Именно там он с опозданием узнал о большевистском перевороте: «Мне не дано было ни видеть его, ни драться за свою Москву на стороне белых».16
16. Подробнее об этом см.: Кара-Мурза А.А. Борис Константинович Зайцев: культура против большевизма // Наше либеральное наследие. 2004. вып.1. С. 179-180.
20 Понятно и отношение Бориса Зайцева к большевистскому перевороту: он воспринял его как тотальную победу в России «идеи власти» над «идеей культуры». Но то, как остающийся пока в России Зайцев защищал этот сильно сократившийся плацдарм культуры в окружении наступающего пространства новой власти, заслуживает уважения и восхищения.
21 Уже в ноябре 1917 г. Борис Зайцев, один из самых авторитетных русских писателей, активно включился в общественную и литературную жизнь Москвы. Ему особенно претили покушения отечественных «савонарол» на свободу мысли и слова. В те дни он писал в газете Клуба московских писателей: «Гнет душит свободное слово. Старая, старая история… Жить же, мыслить, писать будем по-прежнему. Некого нам бояться – служителям слова. Нас же поклонники тюрем всегда боялись. Ибо от них и их жалких дел останется пепел. Но бессмертно слово. И осуждает. Ни сломить, ни запугать его нельзя».17 А 16 ноября 1917 г. Зайцев публикует получившее широчайшую известность «Открытое письмо» наркому Луначарскому, с которым некогда приятельствовал во время итальянских путешествий (в 1907 г. они даже жили во Флоренции в одном отеле – той самой «Итальянской короне», неподалеку от знаменитой церкви Сан-Лоренцо).
17. Зайцев Б.К. Слову – свобода // Зайцев Б.К. М.: Дни, 2000. С. 29.
22 Письмо Зайцева стало своего рода манифестом о необходимости решительного размежевания русской культуры и большевистской диктатуры: «Милостивый государь Анатолий Васильевич! В мае 1907 г. во Флоренции нам приходилось встречаться довольно часто, вместе бродить по городу, который вы любили, беседовать об итальянских художниках… Прошло десять лет. Ныне, игрой фатальных общественных обстоятельств, вы сделались "министром"… Вы не протестовали против цензуры социалистических газет, против принятого центральным комитетом вашей партии решения о закрытии всех "буржуазных" газет – вы, русский писатель!… Остается предположить, что в вас есть черты, которых я не замечал, прискорбные черты нравственной одичалости. Всякой снисходительности пределы есть. Нельзя быть писателем и дружить с полицейскими. Сколь ни печально и ни тяжело это, все же должен признать, что с такими "литераторами", как вы, мы, настоящие русские писатели, годами работающие под стягом искусства, просвещения, поэзии, – общего ничего иметь не можем».18
18. Зайцев Б.К. Давнее. Луначарский. Каменев // Русская мысль, Париж, 5.11.1960.
23 Революционные и первые послереволюционные годы были драматическими для Зайцева. В Февральскую революцию был растерзан бесчинствующей толпой его племянник Юрий Буйневич – офицер Измайловского гвардейского полка. Через два года умер отец. Чекистами был арестован и расстрелян его пасынок Алексей Буйнов. В первые послереволюционные годы ушли из жизни друзья Зайцева – Л. Андреев, С. Глаголь, Ю. Бунин, В. Розанов, А. Блок. Зайцев вспоминал о том времени: «Убогий быт Москвы, разобранные заборы, тропинки через целые кварталы, люди с салазками, очереди к пайкам, примус, пшенка без масла и сахара, на которую и взглянуть мерзко. Именно вот тогда я довольно много читал Петрарку, том "Canzonieri" в белом пергаментном корешке, который купил некогда во Флоренции, на площади Сан-Лоренцо… Думал ли я, что эта книга будет меня согревать в дни господства того Луначарского, с которым во Флоренции мы по-богемски жили, пили кьянти и рассуждали о Боттичелли? Да, но тогда времена были в некотором смысле младенческие…».19 Именно в те годы «русский флорентиец» Борис Зайцев во всей полноте проявил во многом потаенные до времени свойства своей натуры, которые позволили ему стать безоговорочным лидером свободной русской литературы – сначала в большевистской Москве, а потом и в эмиграции. В 1921 г., когда избирали Председателя Союза писателей, большевистские «кураторы» вовсю лоббировали кандидатуру Максима Горького, но тайным голосованием Правления (всеми голосами против одного) был избран Зайцев. Его заместителями стали Николай Бердяев и Михаил Осоргин.
19. Зайцев Б.К. Давнее. Луначарский. Каменев // Русская мысль, Париж, 5.11.1960.
24 Постепенно открытая политическая борьба в Советской России становилась все менее возможной, но какое-то время можно было еще находить и удерживать отдельные анклавы культуры. Борис Зайцев написал в те первые послереволюционные годы свои знаменитые очерки о городах Италии. В предисловии к этой книге есть характерные слова: «В самый разгар террора, крови автор уходит, отходит от окружающего – сознательно это не делалось, это просто некоторая «evasion» (бегство), вызванная таким "реализмом" вокруг, от которого надо было куда-то спастись».20
20. К слову сказать, моя родная бабушка по отцу Мария Алексеевна, дочь купца 2-й гильдии, в совершенстве знавшая три иностранных языка, в годы террора и голода переводила в Москве книгу именно об итальянской культуре – «Венецию в XVIII веке» Филиппа Монье.
25 В своих «итальянских очерках», написанных вдали от Италии, Зайцев противопоставляет темноте и тлену окружающей его советской повседневности светлую гармонию бессмертной Флоренции: «Есть в ней нечто от древней, бессмертной гармонии, где всё на месте, всё нужно и в мудром сочетании принимает побудительный, неуязвимый оттенок. Таково впечатление: тлен не может коснуться этого города, ибо какая-то нетленная, объединяющая идея воплотилась в нем и несет жизнь. Называли Флоренцию Афинами; это понятно и верно, это сродно самим богам ионическим, эллинской кругообразности, светлости мрамора; только плюс христианство, которым многое ещё осветлено, еще оласковлено».21
21. Зайцев Б.К. Флоренция. Молодость // Зайцев Б.К. С. 28-30.
26 Очерки, написанные в Притыкино зимой 1918-1919 гг., имели немного шансов быть опубликованными в России. Но для Зайцева не это было главным. «Я кончаю свою итальянскую книжку, – писал он весной 1919 г. И. А. Новикову. – Она поддерживала меня этой ужасною зимой; в ее мире светлом я сколько-нибудь мог дышать… Но когда все это выйдет? Через 3-5 лет? "Посмертными произведениями"? Все равно. Это сейчас жизнь моя. Еще привожу в культурный вид малинник. Этим делом занимался и Ариосто, которого читаю, и нахожу, что он на меня похож. Хороший был писатель, дай Бог ему Царства Небесного».22
22. Из письма Б.К. Зайцева - И.А.Новикову 4.06.1920.
27 Позднее, уже в эмиграции, Зайцев вспоминал об одном случае, как он в мае 1919 г. читал в саду интеллигентского особняка в центре Москвы главы из своей работы о Рафаэле: «Я читал за столом, вынесенном из дома под зеленую сень, в оазисе среди полуразоренной и полуголодной Москвы, в остатке ещё человеческой жизни, среди десятка людей элиты – слушателями были, кроме хозяйки, Вячеслав Иванов, Бердяев, Георгий Чулков. Помню, когда я закончил, солнце садилось за Смоленским бульваром… Помню удивительное ощущение разницы двух миров – нашего, с этим золотящимся солнцем, и другого».23
23. Зайцев Б.К. Москва 1920-1921 // Зайцев Б.К. М.: Дни, 2000. С. 20
28 В апреле 1918 г. в Москве был создан Институт итальянской культуры - «Studio Italiano», основателями которого были работавший в библиотеке Румянцевского музея итальянец Одоардо Кампо и Павел Муратов. Кружок стал бесценным пристанищем высокой культуры в большевистской Москве. Зайцев с первых же дней стал активным участником институтских сессий и неоднократно выступал там с докладами на итальянские темы. О подготовке к одной из таких лекций (посвященной все тому же Данте Алигьери) Зайцев вспоминал: «Итак, иду читать. Для этого надо бы купить манжеты, неудобно иначе. Захожу в магазин. В кармане четыре миллиона. Манжеты стоят четыре с половиною. Ну, почитаем и без манжет…».24
24. Зайцев Б.К. Москва 1920-1921. С. 20
29 А вот еще одна грань жизни Б. Зайцева того времени: вместе с М. Осоргиным, М. Линдом, Н. Бердяевым, Б. Грифцовым, М. Дживелеговым он приобщается к работе т.н. «Книжной лавки писателей» – букинистического магазина, еще одного островка культуры посреди тусклой и холодной Москвы. Зайцев вспоминал: «Огромная наша витрина на Большой Никитской имела приятный вид: мы постоянно наблюдали, чтобы книжки были хорошо разложены. Их набралось порядочно. Блоковско-меланхолические девицы, спецы или просто ушастые шапки останавливались перед выставкой, разглядывали наши сокровища, а то и самих нас… Летом над зеркальным окном спускали маркизу, и легонькие барышни смотрели подолгу, задумчиво, на нашу витрину. С улицы иногда влетала пыль».25 Бывало, что литераторы-компаньоны переписывали собственные сочинения от руки, переплетали и даже сами иллюстрировали обложки. Уже в эмиграции Зайцев как-то припомнил, что за изготовленный им таким образом сборничек итальянских эссе он получил «аж 15 тысяч рублей (фунт масла)».26
25. Зайцев Б.К. Веселые дни 1920-1921 // Зайцев Б.К. М.: Дни, 2000. С. 128.

26. Зайцев Б.К. Веселые дни 1920-1921. С. 128
30 Наблюдения над большевистской повседневностью, размышления о драматической судьбе России снова и снова выводили мысли Зайцева к теме любимого им Данте. Он всерьез задавался вопросом, как бы отнесся флорентийский поэт-изгнанник к новейшим катаклизмам, переживаемым человечеством? Что бы его поразило, а к чему бы он отнесся печально-равнодушно? «Борьба классов, диктатура, казни, насилия – вряд ли бы остановили внимание (Данте. – А.К.), – рассуждал Зайцев. – Флоренция его века знала popolo grasso (буржуазия) и popolo minuto (пролетариат) и их вражду. Борьба тоже бывала не из легких. Тоже жгли, грабили и резали. Тоже друг друга усмиряли…» (Тут Зайцев с усмешкой вспомнил, как во Флоренции ему показали старинный дом, где в XIV в. располагался штаб плебейского восстания «чомпи» – «первый Совет рабочих депутатов»). Другое дело, что «Данте не знал "техники" нашего века, его изумили бы автомобили, авиация…». Но, главное, «удивила бы открытость и развязность богохульства… Некрасота, грубость, убожество Москвы революционной изумили бы флорентийца. Вши, мешочники, мерзлый картофель, слякоть… И люди! Самый наш облик, полумонгольские лица…» «Данте был флорентийский дворянин, – подытоживает Зайцев. – Он ненавидел "подлое", плебейское, в каком бы виде ни являлось оно. Много натерпелся от хамства разжиревших маленьких "царьков" Италии. Не меньше презирал и демагогов. Что стало бы с ним, если бы пришлось ему увидеть нового "царя" скифской земли – с калмыцкими глазами, взглядом зверя, упрямца и сумасшедшего? Дантовский профиль на бесчисленных медалях, памятниках, барельефах треснул бы от возмущения».27
27. Зайцев Б.К. Москва 1920-1921. С. 137
31 Поразительно, но время показало, что до поры предельно аполитичный литератор Зайцев, обожатель Италии и апологет высокой культуры, на всех жизненных развилках занимал принципиальную политическую позицию. В 1921 г., вопреки интригам некоторого количества большевистствующих литераторов, Зайцев был подавляющим большинством голосов избран председателем московского Союза писателей. Летом того же года он вошел во «Всероссийский комитет помощи голодающим» (Помгол). Через несколько недель был арестован ВЧК по обвинению в «антисоветской деятельности» (вместе с М. Осоргиным, П. Муратовым и др.), но вскоре выпущен. Для развлечения себя и других Зайцев и другие заключенные читали в лубянской камере друг другу лекции на темы литературы и искусства. В мемуарной новелле с ироническим названием «Сидим» Зайцев вспоминал: «Было утро, солнечный день. Я говорил о русской литературе, как вдруг в камеру довольно бурно и начальственно вошло двое чекистов. В руке одного была бумажка. По ней он так же громко и бесцеремонно, прерывая меня, прочел, что я и Муратов свободны, можем уходить... Но, вероятно, подсознанию не понравилось вторжение "постороннего тела", да еще грубоватого, прерывающего меня, я ответил почти недовольно: "Ну да, вот кончу сперва лекцию…"».28
28. Зайцев Б.К. Москва 1920-1921. С. 137
32 А потом пришло «знамение свыше», подтвердившее, что в момент жизненного выбора он, русский литератор Борис Зайцев, нашел единственно верный путь культурного самостояния. Весной 1922 г. писатель тяжело заболел в Москве сыпным тифом; двенадцать суток находился без сознания – врачи считали положение безнадежным. Дочь Зайцевых, Наталья Зайцева-Соллогуб, вспоминала: «Мама беспрестанно молилась. В страшную тринадцатую ночь она положила папе на грудь иконку Св.Николая Чудотворца, которого особенно чтила, и просила Господа о спасении папы. Произошло невероятное: утром к нему вернулось сознание…». 29
29. Зайцева-Соллогуб Н.Б. Я вспоминаю… // Зайцев Б.К. Собрание сочинений в 4 тт. Т. 4. М.: Русская книга, 1999.
33 Выживать людям с такой репутацией и такого масштаба, как Борис Зайцев, в Совдепии становилось все менее возможным. «Пространство власти» исторгало из себя неугодных. Оставалось по сути два выхода: добровольный или принудительный отъезд из страны. Летом 1922 г. Зайцев с женой и десятилетней дочерью Натальей выехал за границу. Официально – «для лечения», но, как оказалось, навсегда. В мемуарном очерке «Москва сегодняшняя» Зайцев вспоминал: «Март двадцать второго года – тяжелая болезнь, едва не уложившая. Бритая голова, аппетит, выздоровление, – апрель. Май – пыль на московских улицах , бесконечные обивания порогов в комиссариатах… Стараемся держаться крепко, бодро: уезжаем на год, самое большое на полтора. Дела в России идут лучше, НЭП приведет всё к "естественному состоянию"; одолеют свобода и здравый смысл. Мы и вернемся: подлечимся, побываем в Италии, да и домой… Разгромленная комната, где я умирал, чемоданы, извозчики, медленная езда через всю Москву, на Виндавский вокзал… В этот день судят эсеров. Толпа перед бывшим Дворянским Собранием. Манифестации ходят по улицам – требуют кровушки. Печально покидаем мы Москву…»30
30. Зайцев Б.К. Москва сегодняшняя // Зайцев Б.К. Собрание сочинений в 4 тт. Т. 2. М.: Русская книга, 1999.
34 После лечения в Германии Б. Зайцев осенью 1923 г. провел три месяца в Италии: группа русских лекторов-эмигрантов (в нее кроме Зайцева входили также Н. Бердяев, П. Муратов, М. Осоргин, С. Франк, Б. Вышеславцев и др.) была приглашена в Рим славистом Этторе Ло Гатто. Встретились русские изгнанники, люди «одной крови». Зайцев до конца жизни вспоминал это «эмигрантское братство»: «Мы были пришельцами из загадочной страны. Наша жизнь в революцию для них (слушателей) фантастична. Голод и холод, чтения в шубах об Италии (Studio Italiano Муратова), торговля наша в лавках писателей, книжки, от руки писанные за отсутствием (для нас) книгопечатания, наши пайки, салазки, на которых мы возили муку, сахар, баранину академического пайка - все это воспринималось здесь как быт осады Рима при Велизарии».31
31. Зайцев Б.К. Латинское небо. Чтения // Зайцев Б.К. Мои современники. М.: Русская книга, 1999. С. 263
35 Ситуация в России не позволила Зайцевым вернуться в Россию. Не реализовались и их планы обосноваться в любимой Италии – помешала муссолиниевская диктатура. Неожиданно для многих, Италию, казалось бы, уже победившего Данте, сменил режим «нового Савонаролы». Вспоминая Италию 1923 г., Зайцев в очерке «Латинское небо» написал об итальянских фашистах: «На родине мы навидались товарищей. Эти – тоже товарищи, только навыворот…».32 И перед новым, 1923-м годом, Зайцев покинул Италию и уехал во Францию.
32. Зайцев Б.К. Латинское небо. Ход истории // Зайцев Б. Мои современники. М.: Русская книга, 1999. С. 265
36 В 1926 г. разошелся Борис Зайцев и с Максимом Горьким, которому когда-то симпатизировал: они (как ранее в случае с Луначарским) оказались все-таки принадлежащими к разным «пространствам». Поводом к интеллектуальному разрыву стал некролог Горького на смерть Феликса Дзержинского, в котором «совершенно ошеломленный» Горький вспоминал о «душевной чуткости и справедливости» умершего. «Ошеломленный», в свою очередь Зайцев не поскупился на оценки коллеги-литератора, теперь уже «бывшего»: «Двусмысленный, мутный и грубый человек, очень хитрый и лживый», «при случае он отречется от своих слов, если это выгодно». И вывод: «Грустно одно, что друг палачей, восхвалитель Лениных и Дзержинских, разбогатевший пролетарий и человек весьма темной репутации, грязнит собою русскую – русскую! литературу. Грустно, что этот недостойный литератор в глазах Европы и прочих стран является каким-то претендентом на литературный русский трон. А между тем, надо сказать прямо: письмо о Дзержинском есть основание, чтобы поднять вопрос: да можно ли вообще считать такого человека «в ограде литературы»? Ведь и Менжинский литератор, если не ошибаюсь, даже беллетрист! А, может быть, и сам покойник (Дзержинский) писал сантиментальные стишки? Нельзя никому запретить быть мерзавцем. Но в целях ясности следовало бы точнее разграничиться: писатели, скажем, составляют свой союз, спекулянты свой, чекисты – тоже свой».33
33. Зайцев Б.К. Дни. М.: Русская книга, 2000. С. 72-73.
37 Эмиграция оказалась для Бориса Зайцева плодотворной в творческом отношении. Он написал несколько романов, беллетризованные биографии Жуковского, Ивана Тургенева, Чехова, большое количество рассказов и мемуарных очерков. В годы второй мировой войны, в оккупированном немцами Париже, он снова возвращается к переводу «Ада» Данте. Во время англо-американских бомбежек летом 1943 г. Зайцев всякий раз брал драгоценные рукописи в бомбоубежище: «Когда сирены начинают выть, рукопись забирается, сходит вниз, в подвалы… Ну что же, "Ад" в ад и опускается, это естественно. Минотавров, Харонов здесь нет, но подземелье, глухие взрывы, сотрясение дома и ряды грешников, ожидающих участи своей, – всё, как полагается. С правой руки жена, в левой "Божественная комедия", и опять тот, невидимый, многовековой и гигантский, спускается с нами в бездны, ему знакомые. Но он держит… Все это видел, прошел и вышел…».34
34. Зайцев Б.К. Дни. М.: Русская книга, 2000. С. 366.
38 Тут надо сделать небольшое, но важное отступление. Культ Данте Алигьери, как символа общечеловеческой культуры, противостоящей тлену и смерти, был присущ многим выдающимся русским, находящим в Данте утешение и поддержку в самые трудные минуты. …По пути в ссылку Александр Герцен перечитывал «Божественную комедию» и находил, что стихи Данте «равно хорошо идут к преддверию ада и к сибирскому тракту». Там же, в ссылке, Герцен ставил домашние спектакли – «живые картины» по мотивам Данте, где, разумеется, сам исполнял заглавную роль… Анна Ахматова, будучи во время войны в эвакуации в Ташкенте, любила декламировать наизусть терцины «Божественной комедии» по-итальянски. Близкие вспоминали, какой подъем охватил ташкентскую литературно-художественную колонию, когда в разгар войны Ахматова зачитала телеграмму от своего друга Михаила Лозинского об окончании им перевода дантовского «Рая»…35
35. Кара-Мурза А.А. Знаменитые русские о Флоренции. С. 10
39 Еще более поразительна человеческая стойкость другого «русского флорентийца» - историка, философа и богослова Льва Карсавина. В лагере Абезь (Коми), куда он в 1950 г. был отправлен по приговору Особого совещания «за антисоветскую деятельность», быстро распространилась молва о нем как о христианском мудреце и духовном учителе. Продолжая работать, Карсавин записывал своим мысли ритмическими периодами, подражая Петрарке и Данте. Сосед по лагерному бараку оставил воспоминания о последних неделях умирающего учителя: «После завтрака он устраивался в кровати. Согнутые в коленях ноги и кусок фанеры на них служили ему как бы пюпитром. Осколком стекла он оттачивал карандаш, неторопливо расчерчивал линиями лист бумаги и писал – прямым, тонким, слегка проявлявшим дрожание руки почерком. Писал он почти без поправок, прерывая работу лишь для того, чтобы подточить карандаш или разлиновать очередной лист. Прежде всего был записан венок сонетов, сочиненный на память в следственной тюрьме… Закончив работу над сонетами, Карсавин продолжил стихотворное выражение своих идей в терцинах…».36 В годы эмиграции Борис Зайцев, никогда не нарушая бесконечно ценимой им «мистической связи» с Данте, неоднократно пытался ответить на вопрос, который он считал едва не решающим. А кто в русской культуре мог бы стать аналогом флорентийца Данте, быть символом борьбы русского национального жизнетворчества против косности и гниения? Всякий раз мысль закономерно приводила литератора-эмигранта к Александру Сергеевичу Пушкину, которому Зайцев посвятил ряд глубоких текстов. В статье «Пушкин в нашей душе» (написана в 1924 г.; издана в 1925 г.) Зайцев обращает внимание на знаменательный факт: в «канунной России», на пороге испытаний войнами и революциями, в русской литературе обострилась борьба за интерпретацию пушкинского наследия. Одним из главных защитников Пушкина выступил русский символизм, в котором «жила традиция большой духовной культуры, и была она во многом пушкинскому времени созвучна».37 Напротив, «восставший на Пушкина» футуризм был, согласно Зайцеву, «ранним сигналом того мрачно-грубого и механически спортивного, что дало «великую» войну и «великую» революцию».38 Эта «схватка за Пушкина», первоначально пребывавшая в «пространстве культуры», но выплеснувшаяся затем в политику, была естественна и характерна: «Как станут дружить духи тления с духами жизни? Пушкин – поэзия, и облегченность и улыбка, космос; футуризм – развал и гибель… Кто за Пушкина, нельзя быть с мертвецами и слепыми».39
36. Кара-Мурза А.А. Знаменитые русские о Флоренции. С. 22-23

37. Зайцев Б.К. Пушкин в нашей душе // Зайцев Б.К. М.: Дни, 2000. С. 36.

38. Зайцев Б.К. Пушкин в нашей душе // Зайцев Б.К. С. 36

39. Зайцев Б.К. Пушкин в нашей душе // Зайцев Б.К. С. 36
40 «Погрубение» (выражение Зайцева) сначала литературы, а потом и «всей жизни» обозначило сначала литературную, а потом и политическую победу «футуризма». «Мы в нем и посейчас, – констатирует Зайцев. – Если под современностью разуметь аэропланы, бокс, кинематограф, спортивные романы, комсомольство и тому подобное, то ясно, что такая современность должна Пушкина отбросить. Поэзии с наглеющей материей не по дороге… Натурам более глубоким снова придется спускаться в катакомбы»40
40. Зайцев Б.К. Пушкин в нашей душе // Зайцев Б.К. С. 36
41 Характерно, что Зайцев все время поверяет значение Пушкина своим итальянским опытом. Пушкин, как ранее Данте и Флоренция, становятся для Зайцева камертоном культуры и залогом ее будущей победы: «Кто с Пушкиным дружит, тому стыдно писать плохо, вот так возбуждающе-оздоровляюще он действует на артиста. Противоядие всякой растрепанности и неряшливости, преувеличенью, болтовне нервической. Смерть провинциализму, доморощенности. Пушкин обязывает, и в его присутствии, как во Флоренции перед Palazzo Vecchio… неловко писать под Демьяна Бедного».41 Пушкин, по мысли Зайцева, становится для России тем, кем был Данте для объединяющейся Италии: «Пушкин, думаю, для всех сейчас – лучшее откровение России. Не России старой или новой: истинной. Когда Италия объединялась, Данте был знаменем национальным. Теперь, когда России предстоит трудная и долгая борьба за человека, его вольность и достоинство, имя Пушкина приобретает силу знамени».42
41. Зайцев Б.К. Пушкин в нашей душе // Зайцев Б.К. С. 38.

42. Зайцев Б.К. Пушкин в нашей душе // Зайцев Б.К. С. 39-40
42 …Бориса Зайцева принято считать крупнейшим русским религиозным писателем. Это, безусловно верно. Будучи несомненно искренне верующим христианином, Зайцев был и до конца жизни остался христианским либералом. Взыскуемая им «христианская общность» не была безличностной корпорацией, нивелирующей и растворяющей в себе человеческие индивидуальности. Подобно позднему Герцену, Зайцев, судя по всему, мечтал о такой христианской общности, в которой, напротив, Личность способна была найти наивысшее выражение. Девизм Зайцева был сформулированный им самим тезис: «Да не потонет личность человеческая в движениях народных!» Вот что написал, например, Зайцев после кончины своего друга и коллеги Вячеслава Иванова (в 1948 г., за несколько месяцев до смерти Иванова, Зайцев с женой сумели навестить его в Риме): «Был он представителем особенным, культурой даже перегруженным, довоенной России в литературе: поэт, ученый, утонченнейший стилист и провозвестник не индивидуализма самозаключенного, а «органической эпохи», «соборности» - вот о чем мечтал, живя в России, несшейся неудержимо к такой «соборности», от которой сам он в некий срок на всех парах выплыл в Италию».43
43. Зайцев Б.К. Молодость Россия // Зайцев Б.К. С. 15.
43 Важно учитывать также, что источником религиозности в творчестве Зайцева во многом также стала… Италия. Прорыв италофила Зайцева к образу Святой Руси в эмиграции не был внезапным и одномоментным. Представляется, что важнейшим мостиком в религиозном обновлении писателя стали размышления об итальянском городке Ассизи – родине св. Франциска. Когда-то, во время одного из своих итальянских паломничеств Борис Константинович вместе с Верой Алексеевной посетили по дороге из Римини в Перуджу этот умбрийский городок и оценили его потаенно- мистическую суть.
44 В сборнике итальянских очерков, написанном холодной послереволюционной зимой 1918 г. в Притыкине, главка «Ассизи» стоит особняком, выделяясь особо интимным, сокровенным тоном: «Это была страна Святого, безбрежная и кроткая тишина, что составляет душу Ассизи, что вводит весь строй в ту ясность, легкость и плывучесть, когда уходят чувства мелкие и колющие – дальнее становится своим, любимым. Да, позабудешь все тревоги, огорчения, надломы, только смотришь, смотришь! С этой минуты, открывшей мне Ассизи, я его полюбил навсегда, без оговорок, без ограничений…».44 Текст очерка показывает, что автор по-прежнему весь находится во власти Данте, и автор не может отрешиться от этой мистической связи даже рядом с католической святыней – могилой св. Франциска: «И лишь Данте недостает в S. Francesco, чтобы дать полное созвучие мистического средневекового Италии».45 Зайцев не удерживается и от ссылки на слова из «Божественной комедии» Данте, где высоко ценивший св. Франциска флорентийский поэт-изгнаннник уподобляет Ассизи «Востоку», «откуда солнце некое взошло над миром»». Однако «притыкинский» очерк об Ассизи уже не просто конструирует мыслительное «пространство культуры», но повествует о целой гармоничной «мистической стране». В очерке «Ассизи» автор вспоминает, как обозревал долину Умбрии с террасы отеля «Джотто»: «Невидимо идет время, очень легко, светло, но это вообще свойство Ассизи – давать жизни какую-то музыкальную, мечтательную прозрачность. Поистине дух монастыря, самого возвышенного и чистого, сохранялся здесь. Кажется, тут трудно гневаться, ненавидеть, делать зло. Здесь нет богатого красками, яркого зрелища жизни. Тут если жить – то именно как в монастыре: трудясь над ясною, далекой от земной сутолоки работой, посещая службы, совершая прогулки по благословенным окрестностям. И тогда Ангел тишины окончательно сойдет в Душу, даст ей нужное спокойствие и чистоту».46
44. Зайцев Б.К. Ассизи // Зайцев Б. Звезда над Булонью. М.: Русская книга, 1999. С. 534.

45. Зайцев Б.К. Ассизи // Зайцев Б. Звезда над Булонью. М.: Русская книга, 1999. С. 536.

46. Зайцев Б.К. Ассизи // Зайцев Б. Звезда над Булонью. М.: Русская книга, 1999. С. 539. К слову сказать, исторический отель «Джотто» в Ассизи, почти в нетронутом со времен Зайцева виде, существует и в наши дни. – А.К.
45 Более того, Ассизи – «Страна Святого» - видится Б. Зайцеву некоторой «социальной идиллией», порождающей и удерживающей особый человеческий тип – не элитарно-богемный, а вполне «массовый», особенно притягательный для Зайцева в переживаемый им период русской катастрофы: «Встречаешь по дороге крестьян, возвращающихся с работы. Они имеют утомленный вид, но с отпечатком того изящества и благородства, какой покоится на земледельце Италии. Почти все они кланяются. Я не вижу в этом отголоска рабства и боязни. Некого здесь бояться; и не перед скромным пилигримом, странником по святым местам унижаться гражданину Умбрии. Мне казалось, что просто это дружественное приветствие, символ того, что в стране Франциска люди друг другу братья».47 И, наконец, итоговый вывод: «Хорошо жить в Ассизи. Смерть грозна, и страшна везде для человека, но в Ассизи принимает очертания особые – как бы легкой, радужной арки в Вечность».48
47. Зайцев Б.К. Ассизи // Зайцев Б. Звезда над Булонью. М.: Русская книга, 1999. С. 540.

48. Зайцев Б.К. Ассизи // Зайцев Б. Звезда над Булонью. М.: Русская книга, 1999. С. 541.
46 К теме «Ассизи - Святой земли» Борис Зайцев возвратился затем в эмиграции. Однажды на его парижский адрес пришло письмо от некоего русского певца, который в составе русского вокального квартета выступал в Перудже (столицы Умбрии) с русскими церковными песнопениями (в письме перечислялось: ««Отче наш» знаменного распева, «Свете тихий» киевского, «Пасхальные песнопения» валаамского» и т.д.»). Зайцев был обрадован и потрясен - его корреспондент, очевидно, был в курсе италофильских пристрастий русского писателя: «К нам доходил и доходит, и будет доходить несмотря ни на что, свет их Франциска. Но вот и они слушали сначала со вниманием просто, а потом с умилением, а в конце и с восторгом – с итальянской горячностью выражавшимся – слушали наши напевы, голос русской религиозной души (и русского понимания красоты)… Вот, значит, в Перуджии, рядом с Ассизи, смиренно показывали наши певцы Русь Италии. Да, пора, пора! И настоящую. И в тишине. Слишком привыкли мы за последнее время к шуму, самовосхвалению. Бахвальство утомительно, невыносимо. Да к земле святого из Ассизи вовсе не идет». Зайцев далее полностью соглашается со словами из итальянской газетной рецензии, приложенной к письму: ««Какая страна, кроме Умбрии наших святых, могла бы лучше понять музыку, столь глубоко мистическую?».
47 Зайцев тогда снова вспомнил о старой поездке: «Вечером, на заре, выходя из Ассизи на прогулку, проходили мы тихими дорогами, среди виноградников, яблонь, оливок, при мелодическом перезвоне колоколов. И когда встречали крестьян, было такое чувство, что и эти простые, трудолюбивые люди, правда, ведь они братья наши, хоть и верим на разных языках, да и вера не совсем одна. И почтительно друг с другом раскланивались. Да, радостно узнать, что край святого все такой же, как и надо, и душа его отзывается голосу Руси вечной».49
49. Зайцев Б.К. Русь в Умбрии // Зайцев Б.К. М.: Дни, 2000. С. 242-243.
48 Без учета работ Бориса Зайцева об Ассизи и св. Франциске невозможно понять его позднейшие «паломнические очерки» о посещении православных святынь Афона и Валаама, его знаменитую работу о св. Сергии Радонежском и т.д.
49 Вера Алексеевна Зайцева скончалась в Париже в 1965 г. В течение восьми последних лет она была разбита параличом – духовной опорой Зайцевым в те годы служили воспоминания о совместных поездках в Италию…
50 Борис Константинович прожил еще семь лет. За несколько месяцев до смерти произошла трагикомическая история с визитом в Париж Леонида Брежнева. Советское посольство настояло тогда перед французскими властями на необходимости максимально оградить высокого гостя от возможных провокаций со стороны… русских эмигрантов. Десятки русских были временно выселены из Парижа, а 90-летнего Зайцева было решено интернировать в его собственной квартире под присмотром полиции. Сам Борис Константинович потом много потешался над этим случаем, подтверждающим, что большевистские власти далекой России не только помнят о нем, но и побаиваются его авторитета и влияния.
51 В конце жизни Борис Зайцев, в течение последних двадцати пяти лет своей жизни бывший бессменным председателем Союза русских писателей за рубежом, поместил текст-напутствие русской молодежи в эмигрантском сборнике «Старые – молодым»: «Юноши, девушки России, несите в себе Человека, не угашайте его! Ах, как важно, чтобы Человек, живой, свободный, – то, что называется Личностью, – не умирал… Пусть будущее все более зависит от действий массовых, … но да не потонет личность человеческая в движениях народных. Вы, молодые, берегите личность, берегите себя, боритесь за это, уважайте образ Божий в себе и других».50
50. Зайцев Б.К. Обращение к русскому юношеству // Зайцев Б.К. М.: Дни, 2000. С. 372
52 Оставаясь лидером русской культуры в эмиграции, Борис Зайцев внимательно следил за тем, что происходит в России. В свое время он дал путевку в литературную жизнь юному Борису Пастернаку, вел переписку с ним, с Ахматовой, с Паустовским. Он не отлучал культуру, оставшуюся под большевиками, от большой русской культуры.
53 Б.К. Зайцев скончался в Париже в 28 января 1972 г. Близкие говорили, что он до последних часов сохранял ясность мысли и только перед самым концом впал в полузабытье и ушел, что-то себе напевая… «Я надеюсь. Я в Россию верю. Выберется на вольный путь», – написал он незадолго перед смертью.51
51. Из письма Б.К.Зайцева – Л.Н.Назаровой, 4.02.1967.

References



Дополнительные источники и материалы

Zajcev B.K. Dni // Zajcev B.K. Sobranie sochinenij. V 11 tomah. M.: Russkaja kniga, 2000

Zajcev B.K. Sem' vekov // Russkaja mysl', 6.02.1965.

Iz pis'ma B. K. Zajceva – S. A. Vengerovu. 24.05.1912.

Iz pis'ma B. K. Zajceva – L. N. Nazarovoj 12.03.1965.

S. 90-96

Kara-Murza A.A. Intellektual'nye portrety. Ocherki o russkih politicheskih mysliteljah XIX-XX vv. M.: Institut filosofii RAN, 2006. Vyp. 1. S. 89-119

. M.: Izdatel'stvo Ol'gi Morozovoj, 2000.

Kara-Murza A.A. Znamenitye russkie o Neapole. M.: Izdatel'stvo «Nezavisimaja gazeta», 2002.

Zajcev B.K. Rim. // Zajcev B. Zvezda nad Bulon'ju. M.: Russkaja kniga, 1999.

Kara-Murza A.A. Florencija V.V. Vejdle (opyt filosofskogo kraevedenija) // Filosofskie nauki. 2015. № 7. S. 45-52).

Kara-Murza A.A. Boris Konstantinovich Zajcev: kul'tura protiv bol'shevizma // Nashe liberal'noe nasledie. 2004. vyp.1. S. 179-180.

Zajcev B.K. Davnee. Lunacharskij. Kamenev // Russkaja mysl', Parizh, 5.11.1960.

Iz pis'ma B.K. Zajceva - I.A.Novikovu 4.06.1920.

T. 4. M.: Russkaja kniga, 1999.

M.: Russkaja kniga, 1999.

. M.: Russkaja kniga, 1999. S. 265

M.: Russkaja kniga, 2000

M.: Russkaja kniga, 1999.

Zajcev B.K. Rus' v Umbrii // Zajcev B.K. Sobranie sochinenij. V 11 tomah. M.: Russkaja kniga, 2000

Zajcev B.K. Obrashhenie k russkomu junoshestvu // Zajcev B.K. Sobranie sochinenij. V 11 tomah. M.: Russkaja kniga, 2000

Iz pis'ma B.K.Zajceva – L.N.Nazarovoj, 4.02.1967.